Как-то сидели в кафешке с одной знакомой барышней – неформалкой, «готкой». Однако ж, помимо внешней симпатичности (хотя и неоднозначной), она была еще начитанной и эрудированной. Разговор наш совершенно случайно вывелся в обсуждение такого странного понятия, как «память предков», а заодно и гинекологического... – Пардон! – генеалогического древа.
Мои корни терялись где-то в самом начале позапрошлого столетия. Обе бабки старались не касаться прошлого, не трогать историю. Хотя, бабуля по материнской линии однажды призналась, что до революции успела закончить несколько классов гимназии и даже метила в Смольный (институт благородных девиц). Пожар 1917-го заставил ее осесть в простой подмосковной деревушке, в обычной деревенской избушке. Чем бабушка была примечательна, она почти никогда не говорила прозой, на любой вопрос отвечала стихами или поговорками. Например, на мой детский вопрос о том, помнит ли она революцию и что думает на сей счет, отвечала, загадочно улыбаясь:
- Был царь Николашка, были свинина, и кашка. Стали Троцкий и Дрелин – лишь кобыла и мерин.
Про Троцкого я что-то слышал. Но вот сколько не допытывался у нее, кто такой Дрелин, она так и не сказала. Тайна, покрытая пылью времен.
Великий русский эзопов язык!
Стихи же бабка читала на каждом своем шагу.
И вот, теперь своей собеседнице в кафе я начинаю что-то цитировать, вспоминая бабкин репертуар – что мне особенно запомнилось:
«Ах, какие наши годы, ах, какие времена!
Лет 15-ти мальчонка свил веревку для себя».
А еще:
«Прибежали в избу дети,
Второпях зовут отца:
«Тятя! тятя! наши сети
Притащили мертвеца».
Или:
Ночка сегодня морозная, ясная.
В горе стоит над рекой
Русская девица, девица красная,
Щупает прорубь ногой.
Тонкий ледок под ногою ломается,
Вот на него набежала вода; Царь водяной из воды появляется,
Шепчет: «Бросайся, бросайся сюда!
Девушка напротив, задумчиво, с уважением так глядя на меня, задала всего лишь один лаконичный вопрос по поводу моей бабушки:
- Она у тебя была... готкой?