вижу в ваших глазах оловянное солнце, солнце мертвых.
Или почему однажды стоит открыть «Солнце мертвых» Шмелева. И закрыть. А потом как пойдет.
Спойлер: даже не потому что он был непомерно религиозен (а причина хорошая)
Во-первых, «Солнце мертвых» — совершенно не то, что «Лето господне».
Во-вторых, это и не «Гроздья гнева».
Плакали Кафка и Солженицын, Воннегут и Драйзер, рыдали любители военных рассказов и историй о неизлечимых болезнях и трагичных любовей.
Крым. 1920-е годы. И красный террор.
Никакой резни и крови. Тихое, планомерное уничтожение — всех, от профессоров до глубоких стариков. Тихое, клубящееся безумие. Тихий, одичавший повествователь.
Тихое отмирание городов и деревень. Полные молчаливых уже не-людей подвалы: их сотни и они уходят на рассвете.
Убийственная тишина лесов и гор, впитывающих в себя летопись террора — да и не только его.
Духота, слепое синее море, стрекот цикад и пустое жалящее солнце, на которое смотрят ввалившиеся от голода глаза полупрозрачных лиц.
Каждое слово Шмелева впитало в себя столько боли — его личной, но ни разу не рассказанной.
Но все это — не про боль, не про смерть (которую уже никто не боится). А про рутину. И как сам автор обращал свою личную боль в ежедневную работу, так и его герои — продолжали человеческую жизнь в нечеловеческих условиях. Просто чтобы остаться людьми. Иначе — хуже смерти.
«У смерти… – и по-французски [говорить]. Нет, права она, старая, милая барыня: надо и по-французски, и географию, и каждый день умываться, чистить дверные ручки и выбивать коврик. Уцепиться и не даваться.»