Наша задача: рассмотреть данную работу не саму-по-себе, а именно через призму проблемы игры, потому должны мы прибегнуть к формату игры, дабы отрефлексировать себя как играющих в герменевтике работы, посвящённой герменевтике, что – забегая вперёд – и будет соответствовать идее герменевтического подхода самого Гадамера. А раз так, то, возможно, суть всей работы – самой-по-себе – и будет таким образом нами ухвачена, но это мы проверим по мере развёртывания процесса исследования.
Необходимо начать играть в понимание оригинального текста («Истина и метод») и в понимание самого процесса понимания этого текста, то есть, в понимание происходящей игры, когда сам поиск описания феномена игры в тексте превращается в игру-в-игру. И тогда весь герменевтический процесс приобретает азартно-иной вид, нежели через сложившийся исторически ракурс теологического или юридического исследования в поисках объективного смысла внешним образом данных текстов. Но вид не менее строгий оттого; даже, пожалуй, более строгий, чем ранее: ибо строгое отношение к субъективным процессам игрока вынуждает согласиться по поводу их объективности, общей разделённости того настроения игры, что сопутствует каждому честно рефлексирующему своё состояние исследователю.
На данном участке размышления может показаться: захваченность рефлексией процесса исследования столь всеобъемлюще занимает внимание, что сам непосредственный предмет исследования (оригинальный текст) отступает на задний план за ненадобностью. Но не так всё однозначно, ведь мы в любой момент можем обратиться к нему и убедиться, насколько параллельно ему мы двигаемся вперёд. Итак, в самом начале Гадамер пишет: «Понимание и истолкование текстов является не только научной задачей, но очевидным образом относится ко всей совокупности человеческого опыта в целом»; вот он, феномен игры, с первых строк! Совокупность человеческого опыта сводится автором к троякому процессу:
1) создание текстов,
2) понимание созданного и
3) понимание собственного понимания (третий пункт будет затронут, правда, не сразу);
однако зададимся вопросом: а есть ли цель у данного процесса? И если да, то она внутри или снаружи этого процесса? Иными словами: (не ставя под сомнение серьёзность происходящего) это игра или прагматика?
Кстати о серьёзности, если это игра, притом, серьёзная игра, то каковы в ней ставки? Этот вопрос неизбежно скоро появится.
Вернёмся к заявленной рефлексии нашего понимания этого текста: чем мы тут заняты? Есть ли у нас оправдание, обоснование всему процессу, и ведь речь уже идёт не о процессе понимания текста, а о процессе понимания себя? Насколько имеем мы право действовать, не объясняясь? И насколько объяснение серьёзно, весомо может быть в таком контексте? Похоже, что в таком формате не более и не менее весомо, чем его отсутствие. Но если так, то, разумеется, дело идёт об игре как о процессе, чья цель никак не может быть расположена за его пределами. Не от того ль, что их нет?
Проверим себя, насколько мы сейчас строги к себе как к исследователям текста Гадамера – вот, что он пишет далее: «Герменевтика не является некоей методологией наук о духе, но представляет собой попытку договориться, наконец, о том, чем же поистине предстают науки о духе…». Тут не лишне будет вспомнить В. Дильтея – автора термина «науки о духе», утверждавшего принципиальное различие между прагматическими науками, исключавшими наблюдателя из предмета, и науками о духе (гуманитарными, охватывающими историю и юриспруденцию), включавшими необходимость именно субъекта и только субъекта, включавшими риск негарантированности познания этого субъекта, включавшими риск неполезности. Что ж, мы явно видим идею гуманитарного знания как имеющей особое значение (если не единственное) большой игры (в) субъекта. Продолжим чтение: «И если мы делаем понимание предметом наших размышлений, то целью, которую мы ставим себе, выступает вовсе не учение об искусстве понимания текстов…», чего и следовало ожидать. Тут игра (внутри той намеченной нами большой игры) совсем в другом – в указании наукам их места в общем процессе. Что же, выходит, мы в нашей рефлексии идём тем же путём, что и автор.
Тогда продолжим наш путь. Удерживаться в процессе означенной в начале процесса игры очень трудно, всё время тянет соскользнуть на более простой уровень, где сам субъект исследования растворяется в его объекте. Приходится время от времени вершить усилие возвращения себя на обещанный уровень акта понимания. Короче говоря, субъективность обходится недёшево, как и любая неполезная вещь, по сути своей являющая себя нам роскошью. Никуда не деться от преследующего в эти моменты вопроса о цели полезности. Если прагматицизм обвиняет неполезное в неполезности (в чём он совершенно последовательно прав), то где он находит собственное основание, кроме самого себя? Зачем мне нужна польза, если меня при том не существует? Если я есть, то польза требуется мне как субъекту пользы, тут вроде бы нет вопросов, хотя «правильные науки» в таком свете ставятся в весьма невыгодное для себя, но выгодное для субъекта положение – они задают фундамент для возведения субъекта-стен. Что будет являться кровлей, для чего служит субъект, цель большой игры, сердце всего процесса – это мы выясним лишь в конце прочтения.
Читаем далее: философская герменевтика есть движение «…преодолевшее одностороннюю ориентировку на факт науки…», но, вообще, если внимательно рефлексировать сам процесс современных естественнонаучных дисциплин, то становится видно, как позитивизм уже преодолён, ибо «…в современной микрофизике наблюдатель не элиминируется из результатов измерений, а существует в самих высказываниях о них…» или «…если всегда видна собственная точка зрения каждого историка на его знания и ценности, то констатация этого не является упреком против его научности». Короче говоря, миф о различии «моральных» от «правильных» наук оказывается герменевтически виден в качестве мифа, потому что «В "моральных" науках не обнаруживается никакого следа чего-нибудь другого, чего нет в "правильных" науках». Здесь Гадамер критически замечает роль «предпонимания» - замаскированного в науке с помощью научного ослепления, предшествующего естественнонаучному исследованию, не подчиняющегося логике влияющего и на проведение, и на восприятие эксперимента (этого краеугольного камня позитивистского взгляда); и таковые установки делают всё, чтобы скрываться во тьме неосознанности от луча рефлексии; другими словами, Поппер и сотоварищи непременно соскальзывают в опредмечивание от позиции обнаружения себя, прикрываясь рациональностью. И парадоксально тем самым ввергая науку в яму совершенно иррациональной системы.
Гадамер не случайно означивает основную мотивацию такого поведения страхом: «Налицо наивное понимание, когда боятся, - все дальше следуя за Э. Бегги, что из-за герменевтической рефлексии размоется научная объективность», последователь Хайдеггера, он, разумеется, помнит его положение об избегании состояния распахнутости бытию, когда первичный неопределённый ужас сменяется на опредмеченно-понятный страх, помогающий назвать сущее, назначить его виновным за своё переживание подлинного, сбросить только-свою тяжесть на что-то-подходящее: «Как видим, герменевтика играет не только ту роль в науке, которая обсуждается, но выступает и как самосознание человека в современную эпоху науки». Не значит ли последнее, что герменевт в состоянии выдержать напор просвета бытия, распахивающегося перед ним в его практике понимания происходящего? Я в любом герменевтическом акте вынужден регулярно сталкиваться с собой и переживать собственное присутствие в этом акте. Меня очень тянет спрятаться за абстрактную спину мира идей, всеобщего, но я смогу вынести эту тягу, не поддавшись ей, если продолжу рефлексировать её и себя – через неё. Постоянно возвращаюсь к себе, если достаточно честен (присутствую-в-процессе). Если могу позволить себе исполненность игры в субъект. Если нет – выберу пустое понятие, укрывающее меня защитной сетью категорий, за которыми конкретного меня не будет (не за тем ли я пошёл в науку, не хотел ли конкретно я изначально укрыть себя невидимостью и невесомостью «правильных» дисциплин?)
Итак, к чему мы приходим? Только игра способна на подлинную серьёзность и весомость, даже на почти невыносимую тяжесть (выносимую для того, кто решает её нести); только игра способна дать ощущение себя игроку, принявшему её вызов; такого нежелательного для поклонников самого спорного понятия науки, неуточнённого, непроверяемого в его основе – факта: удобного инструмента для обоснования, с помощью которого можно провернуть «…подтверждение или отрицание гипотезы». Факт в своей основе безосновен, он является удобной основой для наукообразной подтасовки положений, но сам по себе представляет из себя чистую догматику. Факт донаучен, но позитивистски настроенные учёные никогда не примут этот факт, ибо такое понимание обрушит их принципиально пренебрежительное отношение к донаучным положениям, принимающихся только «понимающими науками». Только игра достаточно свободна, чтобы не замкнуть науку в самой себе, а разомкнуть её для бытия. Для реального донаучного опыта, из которого та проистекает и на который пренебрежительно старается закрывать глаза. Исследуя себя, исследующими это, мы вынуждены признать, что неотрывны от вненаучного нестерильного мира, что всеобщий научный магический круг просто нарисован мелом на доске. Когда мы играем в понимание этого понимания, то в состоянии видеть, что чистота научного знания – чистая абстракция, не более: «Даже диалектика Гегеля - имеется в виду не схематизирование метода философского доказательства, а лежащий в его основе опыт "обыгрывания понятий, которые претендуют на охват целого" в противоположность ей", - эта диалектика принадлежит к формам самоуяснения и интерсубъективного изображения нашего человеческого опыта».
Итак, мой личный опыт привёл меня сюда, к исследованию игры через гадамеровский текст, а уж через исследование игры – к исследованию себя в этой игре. Я нашёл фундамент, поддерживающий меня как часть игры – это польза, позволяющая мне являться частью игры, её стенами. Но что же тут – кровля? Что играет мною в саму игру? Или даже так: что исследует себя мною? Уж точно это не может быть что-то практическое. Что наиболее практическим целям служит в современной науке? Что конструктивно обобщает опыт, заставляя его работать нам на пользу?
Это теория: «Как говорит сам язык, мы строим теории. Этим уже подразумевается, что одна теория отменяет и что каждая изначала претендует лишь на относительную значимость именно до тех пор, пока не будет найдено ничего лучшее». Что же ей противостоит наиболее, как не она сама в древнегреческом ракурсе? Вспомним Аристотеля, считавшего теорию высшим проявлением разума, высшим наслаждением (целью внутри самого процесса). «В современном словоупотреблении теоретическое оказывается почти привативным понятием. Нечто является лишь теоретическим, если оно не обладает обязательностью цели, определяющей наши действия». В древности же созерцание бытия было самой тонкой и труднодоступной (в этом смысле так же и сейчас) целью человека. Не вульгарное овладение сущим, а присутствие при нём – цель субъекта, причина его причин. Сущее требует слушателя, оно хочет звучать, его голос зовёт, и только я могу подчиниться ему. Ни наука вообще, ни абстрактное понятие человека, ни, тем более, голая методология, направленная на устранение меня, этого достичь не могут. Так как не могут они выбрать, отдаться ли им или скрыться от ужасной правды, от понимания, что вся игра была затеяна не игроком понимащим, который оказался лишь фишкой на поле.
Но само понимание узнаёт себя мною.
- Мною как пишущим этот текст,
- мною как понимающим текст Гадамера;
- мною как Гадамером, пишущим свой текст;
- мною как читателем данного текста, пишущим свой собственный.
Мастер Ци
