– Что ты снимаешь завтра? – спрашивает она и собирает волосы в хвост.
– Бои MMA.
– Ложись, а то утром разозлишься. Я встану с тобой, буду искать работу. На сайте снова ничего нет, но у меня появилась идея.
– Пора переезжать. Мне надоело. Сколько мы здесь?
– Пять месяцев. Я найду работу, не истери. Мы договорились, здесь – год. Ты хочешь увидеть весну на Севере. И работа хорошая. Тебя бесит, что денег не хватает. Но тебе нравится, когда я сижу дома и не вижу никого.
– Я бы согласился пожить годик на Северном полюсе.
– Тогда работай. К весне мы соберемся и поедем дальше. А сейчас – получай удовольствие. Так спокойно не будет больше никогда.
Она права.
Студия ТВ ютится на задворках торгового центра. Преимущества: большая халявная парковка с фонарями и фуд-корт шаговой доступности. Мы сняли квартиру рядом, когда я в тот месяц нашел заработок в редакции.
В кабинете Вохминцева стоит кофе-машина, единственная на всю телестудию. С девяти утра к его режиссерской тянутся грустные пилигримы.
Зерна кофе и крошка кофе, ошметки сваренного кофе – рассыпаны на высохшем линолеуме, панируют стол. Как сухари на кусках белого мяса в KFC. Жалкое зрелище.
До обеда я сидел за режиссерским пультом и играл в шахматы с оператором. Телевидение на Севере – резервация неудачников, приехавших за верными деньгами из разных городов.
Кирилл еще слишком молод. Он учится во ВГИКе и верит в светлое будущее. Возможно, не зря. Он сидел, склонившись над коробкой с кассетами SONY, теребил бошку штатива и рассеяно двигал пешки. Вдоль стен, как лианы, висели толстые провода, покрытые пылью. За стеклом без звука рассказывала что-то голова нашего диктора из Казани. Часов в двенадцать он появился на пороге.
– Поедешь на съемку после фуд-корта, попьешь нормальный кофе. – Он сидел на диете вторую неделю. То есть молодая жена запрещала ему есть дома нормальную пищу, потому он каждый обед уговаривал нас пойти в молл.
– В молле кофе плохой. И здесь он плохой, но здесь он бесплатный. Ты заплатишь за мой плохой кофе?
– Заплачу.
Я, Кирилл и казанский автор вышли из студии в час, но было уже темно. На Севере летние «белые ночи» чреваты «черными днями» зимой.
– Я тоже поеду на твои MMA. Ты забираешь все интересные съемки. Шемякин, Дэвис. Если ты приносишь инфоповод, почему и съемки достаются тебе? Я не понимаю.
– Ищи события. Кто мешает тебе участвовать в соревновании?
В школе бокса грязные высокие окна рассеивали свет. От скопления народа воздух стал липким. Тряпичная решетка огораживала восьмиугольный брезентовый ринг, возвышающийся на пьедестале. В каждом углу – столб четыре метра высотой. Будто из этой клетки кто-то захочет убежать.
Толпа жалась к пьедесталу. В основном, гопота. У столика судей, которые больше походили на бандитов, терлась черная, хвостатая тетка в таком тесном платье, что оно напоминало о докторской колбасе с перетяжками.
Сквозь толпу протискивалась худенькая девочка в белой блузочке, черных штанах и кедах на босу ногу. Бледная кожа, красные губы, китайские глаза и шляпка, как у Пита Доэрти, с кошачьими ушками. На девочке висел фотоаппарат. Она хваталась за него то и дело и щелкала все подряд. Бойцы выходили на сцену, и звучала лезгинка. Объявляли клуб, город и «малую родину» участника. Так пять боев. А потом, под балалайку, на сцену вышел рыжий паренек. Клуб «Легион». 189 сантиметров. Потом на восьмиугольнике появился Гимли с пузом, банками и бородой.
Рыжий вытер с веснушек пот, тряхнул руками, как плетьми. Гимли поводил головой из стороны в сторону. Они прикоснулись друг к другу перчатками, и бой начался. Бородатый кинулся руками вперед, вжав голову в плечи. Рыжий отставил ногу, подался корпусом вправо, потом нырнул, уткнувшись лицом в черную подмышку, и кошачьим канатом, как два растущих из одной клумбы дерева, они повалились на ринг.
Пит Доэрти с ушками стреляла глазами и сжимала красные губы. Докторская колбаса колыхалась и что-то говорила, шевеля вареником, живущим отдельной жизнью.
Боец лежал на спине, обхватив ножками колено рыжего, а ручищами – его шею. Лицо рыжего покраснело, но он не сдавался. Он пускал всем телом волны, чтобы высвободиться. Толчки стихали. Впившись кровожадными зенками в висок рыжего, Гимли поверил в свою победу.
Но, вместо очередного толчка, тот, не заботясь о своей шее, провернулся, как тугой шуруп. Он вскочил на живот противника и стал наотмашь, собрав силы, какие остались, колотить по голове.
Пыльные окна под крышей спортзала выхватывали косыми призмами частички, мирно кружащиеся в воздухе, напитанном потом.
На обратной дороге казанец смотрел в окно и думал.
– Они закончили раньше?
– Если бы их не разняли, он бы вырубил его, я думаю.
– Из какого он был города?
– Какая разница?
– Конферансье не объявил его город рождения. Он, кажется, был из Казани.
Я подумал, порылся в кармане и отдал ему деньги за кофе.