К вопросу о том, как рождаются произведения искусства и как появляются пустышки, к культуре имеющие мало отношения, можно подойти с богословской точки зрения.
У человека есть только два пути, как определить себя самого по отношению к миру. Первый — это путь, который очень ярко отражается в современном искусстве — самовыражение, когда в центре становится огромное, распухшее, раздутое человеческое эго, и все остальное должно вращаться вокруг него. Чем необычнее, чем ипмозантнее, нетипичнее оно, тем лучше. Второй путь — религиозный, когда человек понимает, что не он пуп земли, а есть некто иной – тот, кто всю эту Землю, самого человека создал, и не просто когда-то создал и бросил, а продолжает всем этим управлять и выправлять удивительным путями, в том числе превращая зло во благо. И это – Бог. Такие две модели —антропоцентрическая и теоцентрическая.
Классическое искусство, каким мы его знаем, так или иначе вращалось вокруг попытки раскрыть красоту божественного. Даже если мы говорим о более поздних художниках, например, о Ван Гоге, которого едва ли можно с легкостью отнести к людям глубоко религиозным, но вся его живопись, все творчество глубоко религиозно. Когда я в прошлом году был в музее Ван Гога в Амстердаме, это было самое яркое впечатление от всей поездки, потому что было видно, насколько человек был пленен самой стихией красоты, и как он пытался эту красоту пропустить через себя и показать, что для него эта красота значит.
Он пишет в одном из писем своему брату, как я могу есть (а он несколько дней ничего не ел), если я поем, я перестану видеть этот желтый цвет… Что это, если не аскеза, причем аскеза в действии! Его творчество было не попыткой исхитриться и показать, насколько он необычней, чем все остальные; с точностью до наоборот, это опыт умаления своего эго и разрешение Богу действовать через человека без каких-то препятствий с его стороны. Он предпочел остаться фактически в нищете, на грани между здоровьем и сумасшествием и быть верным самому себе, но верным тому замыслу Бога о нем, который он в себе чувствовал. Если искусство старается тем или иным образом раскрыть присутствие божественной красоты — оно истинное.
Чем меньше в человеке самости, тем больше шансов, что его настигнет вдохновение и он станет проводником этой божественности. Конечно, у него есть какой-то внутренний ресурс, заряд, из которого он тоже что-то может натворить, но это скорее творчество от ума, чем от прозрачности и сонастроенности высшему.
Пустышка может быть очень эффектной, реальной, яркой, но никакого следа в душе не оставит. Есть ли диалог между человеческим сердцем и предметом искусства или нет — вот основной критерий. Все божественное находит отзыв в нашей душе – поскольку в любой душе есть отблеск Божественного света, и «своё», «родное», она тотчас распознаёт.
По этой причине "акционизм", "хэппенинг" для меня никакого отношения к культуре не имеют. Это троянский конь, который прикидывается, что имеет отношение к культуре. Цель любой акции — привлечение внимания. Настоящее искусство — не привлечение внимания, а воссоздание в человеке образа Божьего.
И большая часть современных блокбастеров для меня пустышки, хотя, если брать более широкое понятие культуры, это тоже некая её часть. У них есть бюджеты, над ними работают умные люди, пишут сценарии, используют сложнейшие трюки, огромное количество увлеченных людей, техники, но на что это все направлено? Исключительно на щекотание нервов. К вам подключаются через условный нейроинтерфейс и доставляют удовольствие. Вот и весь смысл этого фильма. Он не предполагает никакой катарсис, не ожидает, что вы над чем-то глубоко задумаетесь.
Почему блокбастеры смотрят? Потому что они будоражат человеке низшее: там есть насилие, секс, ощущение власти. При этом в блокбастере есть иллюзия психотерапии: погружаясь в него, вы ощущаете себя сопричастным к «великой победе добра над злом» – развалившись на диване… В отличие от настоящего произведения искусства здесь нет вашей личностной вовлеченности: вы оказываетесь пассажиром в чужом такси. Пустышка дает вам только удовольствие от поездки – за которую вы платите своим временем и реакцией нервной системы.
Как противоположность этому, я могу назвать фильм, который меня в свое время пронзил насквозь, это фильм "Возвращение" Звягинцева. Посмотрев его в начале 2000-х, я три дня ходил в состоянии измененного сознания. Это был экзистенциальный скачок в отношении к жизни. А казалось бы, всего лишь фильм…
Я крайне осторожно противопоставляю культуру некой антикультуре, потому очень часто конфликт между ними лежит в области интерпретаций. Эта дихотомия — культура и антикультура — зачем?
Помните, несколько лет назад был скандал Москве: некие ревнители пришли на выставку скульптора Вадима Сидура, где были представлено распятие Христа, где Иисус был изображён в крайне истощенном виде, в момент смерти, и без набедренной повязки – нагим. С точки зрения тех людей — это жуткое кощунство. Они пришли и то ли их разбили, то ли чем-то облили, что было определённой декларацией организаторам выставки — не трогайте наши чувства! Нам такое не нравится! Это –внешняя сторона. Но содержательно эти люди не хотели подумать, что все древние иконы изображали Христа распятым обнаженным, никаких повязок осужденным на смертную казнь римляне, конечно же, не надевали, и в этом заключалась одна из унизительных сторон, что людей прибивали к кресту и оставляли на всеобщее обозрение обнажёнными, опозоренными.
Набедренные повязки на изображениях появились достаточно поздно. Вспомните строки из богослужебных гимнов Страстной Седмицы: "видя Тебя, как осужденного, обнаженным, висящим на Кресте". Когда я увидел впервые скульптуры Сидура, они меня потрясли именно из-за того, что скульптор смог передать эту глубочайшую драму. Там нет ни надругательства, ни попытки кощунства, наоборот, он возвеличивает божественное умаление: на что Бог пошел, чтобы спасти человека.
Но если всё-таки обращаться к понятию антикультура, то для меня это - безвкусица, пустышка, которая не ставит перед человеком более высокую планку, а укрепляет его в своей самости, самодостаточности. То, что помогает человеку подтягиваться, доставать из нашего темного чуланчика лучшее, светлое — для меня это и есть культура. То, что из этого чуланчика вытаскивает худшее, каким бы названием это не прикрывалось, для меня это антикультура.