Каждое буднее утро коммунальная кухня приобретала атмосферу общего молекулярного противостояния.
Ритуально горели каши, убегало молоко под внутреннее ликование остальных домочадцев, из гневно гудящего и чихающего крана наполнялся очередной чайник, попадая каплями на стоящую рядом на плите раскалённую сковороду, из которой, в ответ, огрызаясь брызгала салом чья-то оставленная без присмотра яичница.
Резался хлеб, пальцы спросонья и голос диктора из радиоточки. Наступали ноги на ноги, сталкивались тазобедрия, извинения приносились ехидно, утро проходило и в тесноте и в обиде.
Посредством набранных с вечера мелких долгов, Толик Караваев, в местной пивной набрался смелости. Дверь его комнаты захлопнуло сквозняком, и он ждал спасительного появления на рабочем месте, выгодно расположившимся в подвале нашего дома, слесаря дяди Паши:
- Даже входным дверям этой квартиры стыдно за висящие рядом с ней фамилии постояльцев! Эта жилплощадь давно перестала бороться за звание называться культурной, когда на прошлой субботе пропали челюсти из стакана Веры Аккордеоновны! И я поддерживаю общее решение обить дверь траурным дерматином, но скидываться на него не буду, ибо проходной двор не нуждается в мещанстве! Какой циничный человечишко пошёл: в Женеве бьются за всеобщие права, а я - о стену местного непонимания! Находясь в своей кухне ощущаю себя бездомным! Как только мне становится однажды весело ночью - тотчас всюду из комнат возникают ваши завистливые к чужому счастью рожи! Займите, наконец, какую - нибудь обувь сходить за пивом!
(Из будущей книги. Как и обещал))