Роскошное тутовое дерево обнимало остановку автобуса, заставляя людей, чертыхаясь, марать обувь о ягоды, обильно покрывающие асфальт. Я с завистью посмотрел на переплетение ветвей. Пацаненком я сидел в своем дворе, на своем тутовом дереве, часами не спеша вкушая самое вкусное, что есть на свете – тутовник. Ну, давай, дяденька, ты еще шузы скинь и залезь. То-то народ повеселится.
Жарко. У дверей в подъезд сидит девушка. Да, дружок…и зачем ты уехал отсюда. С ногами и на севере все в порядке, но в этом южном городе, где ты родился, ходят натуральные Барби. С тонкими щиколотками, аккуратными попками и просто ошеломительных размеров окружностями пониже шеи. При этом готовят так, что главное - не откусить язык. Везет же кому-то.
Открыв дверь, слышу за спиной стук каблучков. Загорелая тонкая кисть придерживает дверь, чтобы зайти вслед за мной. Мастерская отца, где я остановился на время визита на историческую родину, находится на последнем этаже. Поднимаюсь под ритмичный стук до самой двери. Оборачиваюсь. Ни на проститутку, ни на, тем более, громилу, моя милая преследовательница явно не похожа. Она волнуется: бледность странно проступает сквозь густой черноморский загар.
-Что надо?
-Нарисуйте меня.
-?
-Я вас видела.
-Где видела?
-В окне.
Понятно. Занавесок у отца в мастерской сроду не водилось, а прямо напротив торчит еще один многоэтажный дом. Наблюдала мои перемещения на фоне увешанных картинами стен мастерской. Ходит в трусах, а иногда и без, варит кофе, что-то строчит в записной книжке, пьет с друзьями и подругами. А еще и со Светой… Короче, полный романтИк и богема.
-Вы ошиблись, девушка. Я бухгалтер. Эта мастерская – моего отца. Природа, знаете ли, отдыхает на потомках. И, потом, художники не рисуют. Они пишут - перефразировал я морскую затёртость насчет не плавания, но ходьбы по морям.
-Да, вот, напишите меня, - зачастила она.
Стоять у дверей становилось уже как-то неловко, а посылать женщин, тем более таких, я никогда не умел. В мастерской у меня, слава богу, остался коньяк. Я налил себе в подозрительно чистую рюмку (когда это Светка успела подсуетиться?), выпил и пригласил ее присесть. Она продолжала стоять у мольберта. Их в мастерской два, и на них вечно стоят пейзажи. Классный пейзажист, который уже не может ходить на этюды – это полная засада. Поэтому отец постоянно переписывает старые работы. Пейзажи, то есть.
- Я голой хочу, по-настоящему, - уперто заявила гостья.
«Голой» у нее прозвучало как «холой». Станичница. Казачьему роду нет переводу. Раньше многое портили «уши на глазах», которые навешивали себе южные девчата, не скупясь на краски. Сейчас на меня смотрело лицо, достойное кавер-гёрл из «Вог». Фотошопом и не пахло.
-Так в фотоателье пойди, там тебе сделают в лучшем виде, - попытался я уйти от зашедших в тупик отношений.
-Нет, я в Интернет попасть не хочу. Вообще не хочу…, - издав звук, похожий на всхлип, пробормотала она.
Терпеть не могу женский плач, даже в зародыше. -
-Тебя как зовут?
- Стеша…Стефания.
Ни фига себе, времена в станицах настали. Я сдался. Набрал номер отца.
-Пописать обнаженку не хочешь?
Долгое молчание. Он у меня слышит плохо. Хорошо хоть не Бетховен – ему не уши, а глаза больше нужны. Но иногда своей глухотой нагло пользуется. Типа, ничего не слышу, ничего не знаю.
-Пап, только не начинай про опасность венерических заболеваний, которую я игнорирую. Это совсем не в ту степь. Завтра у подъезда тебя девушка будет ждать. Напиши ее портрет. Или что она там захочет. Я тебя очень прошу, - проорал я в трубку.
Это было дезертирство. Завтра я уезжал в горы и оставлял разбираться в ситуации старого солдата. Через неделю я вернулся. Отец мыл керосином кисти. Обожаю запах керосина. Да и прочих растворителей тоже. Латентный наркоша.
В углу, лицом к стенке, стоял большой холст. Я его сразу заметил. Отец злобно блеснул глазом: «Забирай свою проститутку». В выражениях он никогда не стеснялся. Спорить о дефинициях было себе дороже. Я молча развернул холст лицом. Нет, он все-таки мизантроп. Схалтурил. Сделал зеркальное отображение «Венеры перед зеркалом» Веласкеса. Там Венера лежит спиной на левом боку, а ее лицо смутно отражается в зеркальце. Стеша была повернута всеми прелестями к зрителю и зеркало держала для проформы. Она смотрела прямо в зрителя. Счастливыми глазами.
- Здоровая девка, - с невольным восхищением проорал отец за моим плечом – Я ей говорю, уже опускай, а она все зеркало на весу держит. После войны у нас натурщицы слабенькие были, лежали как моржи. Ладно, забирай эту погань отсюда.
Он махнул рукой, возвращаясь к своим любимым пейзажам.
- Куда я ее заберу?
Молчание, сопение. Вот так. Да ладно. Я ему рассказал про горы. В которых он, впрочем, не раз побывал, и даже там повоевал. Проводил его до остановки. Опять этот тутовник. Возвращаюсь, а у подъезда опять она. Улыбка медленно ползет по пухлым губам. Уверенная. Она стоит свободно, как будто сбросив какой-то тяжёлый груз.
- Напишите меня. До конца, - её губы смеются, глаза сияют ярким тёмным светом.
- Хорошо. Только холст заберешь с собой. Договорились? – она медленно кивнула.
Я лежал, вдыхая одуряющий запах молодой женщины и южного лета, и в пустой и легкой голове вертелись гипотетические картинки ее жизни: комнатка в студенческом общежитии с неизменным Димой Биланом на обшарпанной стене, большой станичный дом с бесчисленными родственниками. У меня к ней был только один вопрос: «И куда ты себя теперь потащишь?»
август 2007