Марфа.
После обеда мы со Степанычем сидели на скамейке за домом. Перед нами был огород, где буйствовала картошка. Молчали. Настроение было благодушное. Хорошо. Солнце смотрело на нас сверху и радовалось вместе с нами. Под его теплом мы разомлели, глаза сами собой закрывались, тянуло в сон.
- Про тот дом-то, - неожиданно продолжил разговор Степаныч, и у меня пробежал холодок по спине, дремота прошла сразу, я насторожился. Не поворачивая головы, уловив мое внимание, Степаныч продолжил, – Марфа там жила, померла этой весной.
- А кто она была?
- Да старушка, как старушка. Травы собирала. Лечила.
- Значит не просто старушка, раз лечить умела.
- Так оно. Жила одна, особо ни с кем не разговаривала, но добрая была, в помощи не отказывала, хорошая память о ней осталась.
Опять помолчали. Затем Степаныч продолжил.
- Бывало пропадала на несколько дней. Говорили, где-то в лесу у нее землянка была, никто не видел. Вернется как копна, травой обвешана. Потом порошки, лекарства готовит. Люди к ней и ходили, даже издалека приезжали, тропинку от станции протоптали.
- Это по которой я пришел?
- По ней самой.
- А весной, снег еще до конца не сошел, нет ее и нет. Думали опять ушла. Потом забеспокоились. Пришли к ней, а она дома, лежит на кровати, как уснула, только одета празднично, платочек на голове повязан. Такой одежды у нее никогда и не видели. Знала, что умрет, сама приготовилась. В комнате полумрак, занавески отдернули, а это словно и не она, лицо молодое, спокойное, руки на груди сложены, белые, девичьи, да и тленом не пахнет. Холодно, правда, было. Перепугались конечно, пошептались. Но что делать, хоронить все равно надо. Сколько она так пролежала, точно и не знаем. Нашли кое-какой материал по дворам, гроб сколотили. На кладбище за церковью тяжело пробивались. Колька никакой, вручную на санках везли. А уже распутица, грязь, снег. Потом могилу долбили, земля мерзлая. Но все сделали как надо, молитвы какие надо Петро прочитал, он знает, из монахов. Так и схоронили Марфу нашу. Жалко. Бабы все в голос ревели, и мужики слезу смахивали.
Степаныч опять задумался. Я сидел тихо, не хотел его отвлекать, чувствовал, что рассказ продолжится.
- Как подсохло, участковый заехал, нас после зимы проведать. Узнал про Марфу. Что, да как? А мы что знаем. Рассказали, как было, могилу показали. На том и закончили. Уехал. Потом правда родственники Марфы приезжали, прознали от властей. Сын ее тоже был. Мы про них и не знали, не рассказывала она, думали, одинокая. Приехали наследство делить, а делить-то нечего. Дом здесь не продать, кому он нужен. Так и уехали ни с чем. Вот такая история.
- А Марфа нам помогает, - Степаныч, предвидя мое недоумение, хитро посмотрел на меня.
- Это как?
- А кто знает? Кому во сне что-то посоветует, на кого руку незримую наложит, полечит. Так вот.
Я что-то хотел еще спросить, но вспомнил свое состояние около дома Марфы, и промолчав, согласно кивнул головой. Так и есть.
- А в дом ее с тех пор так никто и не входил, как отводит что-то. Дверь притворена только, не заперта.
- Мужики, вы где! – вдруг услышали мы громкий требовательный голос тети Шуры.
- Ну, все, не даст покоя, - заворчал Степаныч, но отозвался, - тут, тут, за сараем.
- Ишь, пригрелись коты на солнышке, идите, дрова разберите, - тетя Шура стояла перед нами, руки в боки, и пыталась грозно смотреть на нас сквозь пробивающуюся улыбку. Для нее я уже стал своим, и она, как хозяйка, считала, что может распоряжаться мной. Я не возражал, наоборот, приятно было сознавать свою надобность для таких людей, как мои хозяева.
Мы со Степанычем принялись за дрова. Часть была уже наколота, оставалось сложить их в поленницу. Этим занялся я. Но оставалась и немаленькая куча напиленных чурбаков. Степаныч принялся за них. Ловко у него получалось, легко, взмах топора и, казалось, полено само разлетается на части. Попробовал и я, дело пошло медленнее. Степаныч сделал мне несколько подсказок, скоро я приноровился и даже вошел во вкус этой работы под веселый треск разваливающихся чурбаков. Сказывались мои деревенские корни. Тетя Шура вынесла нам квасу в запотевшей трехлитровой банке, и увидев, как споро у нас идет дело, похвалила. А я понял, все работы в деревне такие, что не сделать их нельзя, иначе возникнут серьезные неприятности, если не проблемы. И каждая работа приходит в свое время, не сделаешь – холод, голод, и до смерти недалеко. Все серьезно.
С непривычки ломило спину, болели руки. Но после хорошей бани, березового и пихтового веника, все как рукой сняло, ни боли, ни усталости. Степаныч постарался на славу, пропарил меня как надо.
Вечером опять долго сидели за столом у самовара, пили чай из блюдец. Правда над нами теперь висел розовый абажур с электрической лампочкой. Стало светлее, но часть уюта от этого ушла. Неспешный разговор то затихал, то продолжался вновь, и шел о деревенской жизни, здешних обитателях, виденных мной, и сам собой перешел на Марфу. Оказалось, что она была словно частью деревни, без нее не решались и простые повседневные и жизненно важные вопросы: какая будет зима, лето, когда пойдет дождь, что и в какое время садить, собирать, и это помимо врачевания, житейских советов, как поступить в той или иной ситуации. Осиротела деревня, жители в растерянности, привыкли во всем полагаться на Марфу, а тут такая беда. И не ко всем Марфа сейчас приходит, да и помогает теперь не часто, видимо, не прост путь из того мира в наш.
В эту ночь я увидел Марфу.
Стою в ее доме. Она проходит мимо меня, подходит к углу с иконами, стоящими на полочке, крестится и что-то кладет перед иконой Спасителя, поворачивает голову в мою сторону, и ее взгляд пронизывает меня насквозь. Я задыхаюсь, сердце останавливается, но в последний миг просыпаюсь. Жив! На своем сеновале! Не могу отдышаться, сердце колотится, страшно. Начинаю понимать - это только сон. Машка вскочила спросонья, навострила уши и тревожно крутит головой. Внизу заворочался Мишка, громыхнув цепью. Д-а-а, не такой уж это и сон. Я прижал кошку к себе, постепенно мы успокоились и опять уснули.
Утром сон не забылся, как это часто бывает, наоборот, приобрел ясность, вспоминались даже отдельные детали. Вот только Марфа представлялась неясной, словно туманной фигурой в отличие от ее бездонных глаз, смотрящих на меня. Что в этом взгляде? Не сказать, не поддается осмыслению, но он точно не пугает и не отталкивает. Это взгляд из другого мира.
За завтраком я молчал, сказать - не сказать. Сомнения тяготили меня.
- Ты что смурной? – заметив мое настроение, спросила тетя Шура.
- Да, сон, - делая над собой усилие, ответил я.
- Бывает, - деликатно подытожил Степаныч, - не думай, само забудется.
Какое–то напряжение все равно повисло в воздухе, и я все же решился, - Марфа приснилась.
Степаныч и Шура насторожились, но молчали, ждали продолжения, и я на одном дыхании выпалил весь свой сон, не забыл и поразивший меня взгляд. Степаныч неопределенно покачал головой. Тетя Шура, наоборот, уловив женским чутьем суть, сказала, - на полке, перед иконой, надо что–то взять. Марфа знак тебе дала.
- Так-то, оно так. Почему она тебя выбрала? – Степаныч с тревогой посмотрел на меня.
- Не нам это решать и думать нечего, - отозвалась тетя Шура, - идти надо.
- Да пойти-то просто. Куда эта дорожка заведет? Вот о чем я, - Степаныч пытливо всматривался в меня.
- Вон ты куда? Рано об этом говорить. А не пойти нельзя.
- Пойду, - решился я, хотя и не совсем понял намеки хозяев, - а там видно будет.
Что–то неведомое захватило меня, не отпускало и продолжало вести дальше. Сопротивляться было уже бесполезно и даже опасно. В чем эта опасность, я не знал, но уже хорошо чувствовал. Да и свой выбор я уже сделал раньше, шагнув из дверей электрички.
Продолжение далее 13 глава.
Если вам интересно - приглашаю на мой канал, поделитесь статьей со знакомыми и друзьями в соцсетях. Можно даже поставить лайк - он же палец вверх.