Говорят, каждый журналист мечтает написать роман. Ну а каждый тележурналист в таком случае мечтает снять фильм. По крайней мере, я мечтал – и продолжаю лелеять эту мечту по сей день, предпринимая разной степени осмысленности и тщетности попытки претворить ее в жизнь.
Называть себя громким, вызывающим у собеседника в равной степени чувства зависти и презрения, словом «тележурналист» я бы, конечно, не стал: это действительно моя официальная специальность, подтверждаемая дипломом выпускника факультета журналистики МГУ, однако, по итогам четырех лет, минувших со дня выпуска, я, руководствуясь личными соображениями, не проработал на телевидении ни дня. Тем не менее, к четвертому и последнему году обучения в стенах журфака мой послужной список был уже весьма велик и с трудом умещался в узенькой рамочке моей врожденной скромности: несколько лет обучения и стажировки в Академии Телевидения «Останкино», участие в международных и локальных журналистских фестивалях, практика на телеканалах «Культура» и «Просвещение»… Будь у меня хвост, он бы сейчас распушился от важности до невиданных размеров.
Впрочем, понты понтами, но к началу 2016 года я был сыт тележурналистикой по горло. Причин тому накопилось немало, однако в первую очередь мне совершенно опостылел формат телерепортажа.
Репортаж – это своего рода основное блюдо телевизионной журналистики: этакая выпекаемая по проверенному рецепту пицца, которую ты можешь украсить по своему вкусу всякими колбасками, овощами и соусами, но в основе ее при этом всегда остаются стандартные сыр и тесто. Со временем, возможно, ты получишь шанс произвести на свет некое авторское блюдо, однако большую часть времени тебе предстоит заниматься приготовлением этих примитивных, однообразных пицц из банальных, одобренных десятилетиями практики ингредиентов. 30 секунд шаблонного закадрового текста, произносимого проникновенным голосом, 15 секунд интервью, вырезанных из обстоятельной десятиминутной беседы, - тщательно перемешать и повторять до достижения условленного хронометража. Ну разве что стендап (вступительное или, наоборот, заключительное появление в кадре самого репортера) можно записать какой-нибудь выпендрежный: не просто пройтись с микрофоном навстречу камере, а встать на голову, помахать шашкой или оседлать тигра, - уж что ситуация позволит.
В общем, спустя практически десять лет сплошного репортерства, я порядком устал, подостыл и прежних восторгов от своего ремесла, ставшего откровенно механическим, не испытывал.
Другое дело – кинематограф. В глазах измученного тележурналистикой (и, надо сказать, весьма впечатлительного и наивного) студента он казался подлинным раем для творчества и свободного полета фантазии. Всю свою жизнь я неровно дышал к художественному кино, - активно смотрел и обсуждал его с друзьями, снимал всевозможные постановочные ролики, вкраплял элемент постановки в некоторые свои репортажи, пытаясь вдохнуть в них новую жизнь, а на первом курсе, вдохновившись Тарантиновским «Джанго», даже предпринял дерзкую (и абсолютно провальную) попытку забабахать собственный полнометражный вестерн.
По прошествии двух лет, проведенных в стенах журфака, я и мои друзья-однокурсники осознали, что стать эпатажными, вечно пьяными и острыми на язык Хантерами Томпсонами в современных реалиях нам не суждено, разочаровались в будущей профессии и переключились на более приземленные мечты: кто-то хотел заняться рекламой, кто-то дизайном, кто-то – организовать революцию и провозгласить новый виток красного террора, - ну а я решил во что бы то ни стало посвятить себя кинематографу. Но шло время, стенания у памятника Ломоносову продолжались, а достойные идеи для покорения Голливуда все никак не шли в голову.
Впрочем, если Магомет не идет к горе, то гора сама придет к Магомету, - и на заключительном курсе у меня, наконец, появилась возможность блеснуть своими режиссерскими навыками.
Один из моих преподавателей с телекафедры, - одухотворенный рыжебородый джентльмен, учивший нас азам документалистики (имя его я, к своему величайшему стыду, запамятовал, - помню только, что в соцсетях он гордо звал себя «Марк Визионер»), - предложил нам отточить полученные знания на практике и к финалу учебного года сваять собственные документальные фильмы на свободную тему. Предложение сие носило отнюдь не принудительный характер, - для зачета достаточно было предоставить всего лишь идею и развернутый план потенциального фильма, - но благородное стремление претворить эфемерную задумку в жизнь крайне приветствовалось. Я, разумеется, твердо решил, что буду среди тех, кто доведет начатое до конца. «Вот он, - мой шанс!», - восторженно думал я. Какой именно шанс? Да черт его знает, - понятное дело, что не прославиться. Вероятно, таким образом я прежде всего хотел доказать самому себе, что мыслю в верном направлении, и мое призвание – действительно великий и ужасный кинематограф, а не унылая журналистика.
После долгих раздумий о предмете своего будущего документального фильма я пришел к выводу, что лучший кандидат на роль его главного героя – это мой славный друг и однокурсник Коля Филипьев. Столь колоритного и откровенно фриковатого человека еще надо поискать: ни внешностью, ни мышлением он на среднестатистического человека не походит, а его жизнь, представляющая собой непрерывную борьбу за выживание, полная тщетных попыток обрести личное счастье и изобилующая совершенно фантастическими злоключениями, до того трагикомична, что достаточно лишь где-то неделю незаметно следовать за Коляном с камерой в руках, и вы получите готовый, обреченный на успех комедийный сериал.
Колян казался мне идеальным персонажем документального фильма: этакий уникальный сплав героя нашего времени, - молодого парня, силящегося найти средства к существованию и свое призвание в условиях безжалостного капитализма, - и диковинного зверя, каких человек, повинуясь некоему зову неотесанных предков, невольно любит созерцать с открытым ртом, вне зависимости от образованности и представлений о порядочности. Острая социальная проблематика и комедия абсурда. Хлеб для ума и зрелище. Беспроигрышный вариант.
Колян, который в ту пору умирал двадцать раз на день на очередной непрезентабельной работе, готовился к бесчисленным пересдачам и откровенно скучал, стать идеальным героем документального фильма был нисколько не прочь. Марк Визионер задумку тоже одобрил и благословил. Дело оставалось за малым, - снять фильм.
План был предельно прост: показать типичный быт Коляна, который и без всякого закадрового пояснения говорит сам за себя, - его рабочие будни в книжном магазине «Аргумент», потуги не вылететь из университета на последнем повороте, домашнюю жизнь с его женой Олей и, конечно же, веселое времяпровождение с друзьями. Проще говоря, «Коля Филипьев в школе и дома». Но назвал я свое кино иначе, - «День Хорька»: в силу однообразности вышеобозначенного быта, а также заметного внешнего сходства главного героя с данным зверем. Позже я сменил название на «Трудно быть Колей», - хотя причины этого решения затерялись в омуте памяти вместе с настоящим именем Марка Визионера.
Тем не менее, осуществить сей замысел было далеко не так просто, как кажется. Дело в том, что документалистика – это своего рода промежуточная ступень между телевизионной журналистикой и художественным кино: в ней, так же, как и в тележурналистике, работа ведется с «живым» материалом, но заодно, равно как и в художественном кино, присутствует некая идея, выразить которую желательно не прямым текстом, а с помощью аудиовизуальных образов. В первом случае слепить готовый продукт можно из того, что есть, а во втором – просто переснять неудачный момент: иными словами, пути к отступлению есть, - пускай даже результат окажется не таким гладким, как планировалось изначально. Но в документалистике (особенно «портретной») права на ошибку практически нет: если ты не сможешь создать особые условия, в которых твой герой покажет себя во всей красе, и не поймаешь за хвост его истинную натуру, то, считай, фильм просран, - второй дубль будет фальшивым, и зритель это непременно заметит. Конечно, совсем без постановки в документалистике не обойтись, - понадобятся некие смысловые переходы, связующие звенья и просто симпатичные зарисовки, которые сами собой могут и не произойти. Но согласитесь: всегда ощущается разница между кадрами, в которых герой фильма, например, с блеском в глазах занимается любимым делом и, допустим, кормит голубей в парке, задумчиво глядя вдаль на свое окутанное туманом тревожной неизвестности будущее.
Мне работать подобным образом еще ни разу не приходилось, поэтому напряжение было велико. «Ничего, - прорвемся», - подбадривал я себя. Неужели я, - человек, знающий Коляна, как облупленного, - не сумею в полной мере раскрыть его яркую личность? Да и в дружеской обстановке работается намного проще и приятнее, - разберемся общими усилиями, что к чему. Прорвемся. Прорвемся…
Эпизод первый
Трудно быть Колей дома
В ту пору Колян с Олей жили в Некрасовке, Городе Будущего, - симпатичном, но весьма безлюдном районе на юго-востоке Москвы. Местечко было на редкость живописным: сплошь усеянное свежеотстроенными и почти не заселенными многоэтажками, с дремучего вида одноименной деревней под боком, широченным пустырем на центральной площади, посреди которого уже не первый год велось строительство крохотной церквушки, и огромной горой строительных отходов на отшибе (по слухам, - радиоактивных), которую местные ласково называли Бегемотом и каждую зиму посещали с детьми, чтобы покататься с ее склонов на санках, ледянках и собственных закаленных тяжелым детством попах.
Вот только заняться тут было практически нечем: никаких кинотеатров, кафешек, торговых центров и прочих уголков культурного времяпровождения (равно как и банкоматов, и круглосуточных аптек) в Город Будущего не завезли, - за всеми этими прелестями цивилизации нужно было топать в соседние Люберцы или катить на автобусе до близлежащего Выхино. Поэтому в качестве развлечения жителям Некрасовки оставалось только бесцельно бродить по пустынным улицам, покорять вершины Бегемота и, задумчиво смоля сигаретки, любоваться индустриальным пейзажем и гадать, на какой еще отдаленный год в очередной раз перенесут открытие здешней станции метро. Насколько мне известно, станцию (а заодно и церквушку посреди пустыря) за минувшие годы все же достроили, - и устойчивое выражение «Когда в Некрасовке достроят метро», означающее примерно то же, что и «После дождичка в четверг», потеряло свою актуальность, - а это значит, что список интересных занятий на выходной день стал у некрасовцев значительно короче.
Тем не менее, для человека, не питающего любви к шуму, вони и толкотне большого города, - а также не имеющего на счету достаточно крупной суммы, чтобы снять жилье в более приличном районе Москвы, - Некрасовка была идеальным местом. Колян обосновался здесь скорее по второй причине, но довольно быстро проникся к Городу Будущего нежными чувствами. Да, все вышеупомянутые минусы были налицо, - и вдобавок дорога от его дома до университета занимала приблизительно часа полтора (хотя Колян, в силу своей одаренности, умудрялся иногда потратить на нее и два, а то и три часа), - однако тут он провел самые счастливые годы семейной жизни и, согреваемый этими теплыми ассоциациями, продолжал следить за развитием и обустройством Некрасовки даже после того, как переехал в другой район.
Жили Коля и Оля в довольно просторной и комфортабельной квартирке, в которой, по причине их обоюдной непритязательности, почти всегда царил бардак, и свободно расхаживали тараканы, не стеснявшиеся уже ни света, ни возмущенных взглядов хозяев. Все шкафы, столы, полки и большая часть балкона были завалены грудами книг, кои супруги, несмотря на явную нехватку средств к существованию, покупали с одержимой регулярностью, настольными играми и всевозможным хламом, представляющим собой «памятные реликвии» Коляна (рабочая форма сотрудника «МакДоналдса», милицейская фуражка, таблички с расписаниями автобусов и иной загадочный мусор, вызывающий в первую очередь даже не вопрос «Зачем?», а вопрос «Как?») и очередное из великого множества Олиных хобби, которыми она загоралась и переставала жить быстрее, чем падает подкинутое в воздух яблоко, - на момент той ранней весны 2016 года это были многочисленные комнатные растения, уже начавшие покрываться первыми слоями пыльного безразличия. На вершине этих Эверестов личного имущества обычно восседала отличавшаяся непредсказуемым характером белая кошка Василиса, - хотя куда чаще она пряталась в недрах сваленных повсюду куч одежды и с грозным мявом выпрыгивала из них на ничего не подозревающих гостей, внаглую решивших добавить к одежному холму собственную куртку.
А бывали здесь гости частенько, и нередко большими толпами, - в доме супругов Филипьевых всегда были рады друзьям, знакомым и знакомым знакомых. Самые грандиозные вечеринки закатывались по случаям Нового года, басурманского Хэллоуина, а также дней рождения хозяев, - с ломившимся от закусок и напитков столом, музыкой, игрищами и большим многообразием колоритных поддатых личностей. Но в большинстве случаев Филипьевы приглашали и ютили у себя гостей совершенно спонтанно. Вне зависимости от повода, в мини-баре, спрятанном в подлокотнике дивана, всегда находилась бутылочка чего-нибудь крепкого и приятно жгущего желудок (а еще – какая-нибудь дрянь, которую Колян неосмотрительно покупал себе, клюнув на заманчивую этикетку, и отважно допивал в течение нескольких недель), Оля с готовностью выпекала пару десятков маффинов с кремовой начинкой, а засидевшимся или перебравшим визитерам на кухне без лишних разговоров клали расцарапанный Василисой и абсолютно плоский даже в надутом состоянии матрас. В любом случае поездка в Некрасовку предвещала хорошее, веселое и чертовски душевное времяпровождение.
Эту радушную, счастливую и дерзко улыбающуюся всем невзгодам обстановку я и решил запечатлеть для своего документального фильма. Нужды организовывать для такого дела внеплановую вечеринку я не видел, - идентичный результат можно было получить даже, просто нагрянув к Коляну с Олей с целью попить пивка, пообщаться и разыграть пару партий в «Манчкин». В качестве катализатора желанной атмосферы и личного помощника я прихватил с собой нашего общего товарища Димаса по кличке «Чертов Аспирант Журналистики», - человека манерного, вредного, жадного и чрезвычайно гадкого по отношению к друзьям (в общем, порядочную свинью), которого мы, тем не менее, отчего-то все ценили и любили.
Первый облом себя долго ждать не заставил, - выяснилось, что именно в эти выходные Оля укатила в Тверь навестить родню. Получалось, что кадров очаровательного семейного быта не получится. «Ну, не беда», - решил я. – «Можно еще снять задуманную постановочную сценку для финала фильма». А задумал я запечатлеть, как Колян выходит из своего дома и, засунув руки в карманы и с вызовом глядя в будущее, уверенно бредет по улицам Некрасовки куда-то навстречу своей полной нелегких испытаний судьбе. А за кадром тем временем играет песня группы «Кобыла и Трупоглазые Жабы» «Мартин Лютер Кинг», - суровый синти-поп, сочетающийся одновременно с настроением сценки и музыкальными вкусами главного героя. Превосходно.
Правда, к съемкам мы приступили далеко не сразу, - сперва просидели пару часов у Коляна, беседуя об учебе, искусстве и смысле бытия и допивая вместе с ним остатки некоего пугающего «пива со вкусом виски», в котором на деле не чувствовалось ни виски, ни пиво. Все равно ведь приехали в гости, - зачем такой возможности пропадать зря? Для порядка я время от времени напоминал товарищам, что часики тикают, и возможность снять финальную проходку по Некрасовке при хорошем освещении потихоньку улетучивается, но сам на улицу тоже особо не рвался. Чертов Аспирант же, как обычно, заставил хозяина квартиры заварить ему «Доширак» (который у Коляна никогда не переводился), а затем, громко хлюпая бульоном, принялся распекать его образ жизни, убогий быт и царящий повсюду бардак. Но напоследок заявил, что восхищается Колиным упорством, и велел не сдаваться и продолжать в том же духе. Как и Штирлиц, Аспирант был мастером выхода из разговора и отлично знал, что запоминается последняя фраза.
Когда мы, наконец, приступили к работе, за окном уже стоял ранний вечер, и немногочисленные обитатели Некрасовки как раз вышли из своих домов, чтобы сходить в магазины, выгулять детей и собак и пройтись вдоль пустыря. Это обстоятельство не на шутку смутило Коляна: будучи человеком вежливым и скромным, он старается лишний раз не досаждать посторонним людям своим присутствием в этом мире, и поэтому дефилировать перед камерой на глазах у недоумевающих некрасовцев ему было крайне неловко. В представлении Коляна все, - начиная от охранявшего подъезд ЧОПовца и заканчивая младенцами в колясках, - смотрели на него с осуждением и немым укором: «Как мог ты, Коля, столь вопиющим образом испортить нам этот прекрасный весенний вечер?». Колян краснел, стыдливо опускал взгляд и старался преодолевать нужные расстояния как можно быстрее, - но мучениям его не было конца, поскольку деспотичный режиссер все никак не унимался и настаивал на новых дублях.
Больше всего проблем возникло со сценой, в которой Колян пересекает подворотню, ведущую со двора к центральной площади Некрасовки. По задумке, он должен был идти навстречу камере, поэтому мы с Чертовым Аспирантом оставили втянувшего голову в плечи героя фильма во дворе, а сами заняли позицию с противоположной стороны подворотни. Это была серьезная ошибка: потеряв нас из виду и лишившись моральной поддержки, Колян тут же утратил последние остатки мужества.
- Мотор! – гаркнул я и прильнул к видоискателю.
Однако ничего не произошло: долговязая фигура в темно-синей куртке в противоположном конце подворотни не появилась, и мой крик бесцельно растворился в отдаленном шуме машин, - разве что за спиной раздались сдавленные смешки Чертового Аспиранта. Спустя несколько секунд томительного ожидания Аспирант сам окликнул Коляна, но вновь безрезультатно, - только прогуливавшееся по двору семейство некрасовцев удивленно уставилось на нарушителя спокойствия. Мы уж было решили, что Колян попросту забил на съемки и ушел домой, но тут наш товарищ все же соизволил объявиться: опасливо глядя вслед удаляющемуся семейству, он бочком вполз в кадр и, убедившись, что его репутации больше ничего не угрожает, засеменил в нашем направлении, на ходу оправдываясь в своем поведении:
- Надо было просто подождать… Там людей много…
Мне его мнительность показалась совершенно неуместной, поэтому я немедленно отправил Коляна обратно на стартовую позицию. Однако второй дубль он тоже запорол, - все по той же причине.
- Еще раз! – безжалостно велел я.
Колян было повиновался, но, не пройдя и пары метров, замер в нерешительности, а затем бросился взывать к моей жалости.
- Слушай, там… там… там мужик с ребенком смотрит, че мы делаем…
- Да мне пофиг.
- Я стесняюсь… - Колян нервно рассмеялся, но, поняв, что сочувствия ему не дождаться, покорно побрел на другой конец подворотни.
В конце концов мы отсняли злополучную сцену только с пятого дубля. В кинематографе всегда так, - никогда не знаешь, какой этап съемок неожиданно окажется самым сложным.
Напоследок мы переместились поближе к пустырю и запечатлели, как Колян решительно, выражая полное презрение ко всем жизненным невзгодам, шагает по улицам родной Некрасовки. В эти заключительные кадры фильма я решил добавить немного динамики, и выглядело это следующим образом: Герой Нашего Времени, с трудом пряча неловкую улыбку и стараясь не глядеть в объектив, шел вдоль домов, я, пригнувшись к земле, чтобы не сильно трястись на ходу, пятился от него с камерой в руках, а впереди брел Чертов Аспирант и, лениво затягиваясь сигареткой, расчищал нам дорогу. Несмотря на всю нелепость нашей процессии, Колян заметных всплесков паранойи больше не испытывал, и финальный этап съемок прошел без каких-либо трудностей, - разве что мы пару раз столкнулись друг с другом, а один раз герой фильма, чересчур войдя в образ, едва не попал под машину. Ну и вдобавок, как и подобает в отдаленных районах Москвы, в какой-то момент к нам прикопался гоповатого вида мужик в пышной меховой ушанке и с початой банкой пива в руке и начал настойчиво выяснять, кто мы такие, и чем тут занимаемся. Его спутница буквально силком увела своего кавалера от камеры и попыталась отвлечь сторонним разговором, но он все продолжал на ходу оглядываться на нас, глубоко возмущенный столь вопиющим нарушением общественного порядка.
В итоге мы отсняли все, что требовалось, и с чувством выполненного долга пошли обратно к Коляну, - допивать пресловутое пиво со вкусом виски. Концовка фильма была готова, - жаль только, что того же нельзя было сказать о сценах домашнего быта, ради которых мы, собственно, и приехали в Некрасовку.
«Ничего страшного», - подбодрил я себя. – «Как-нибудь в другой раз». Последний раз, что ли, навещаем Коляна?
Эпизод второй
Трудно быть Колей в университете
Поступить на факультет журналистики МГУ непросто, - но вылететь с него еще труднее. Уж не знаю, с чего это так, но преподаватели и администрация журфака легко прощали своим студентам прогулы, пьянство, нескончаемые пересдачи и многие другие шалости, за которые в большинстве приличных вузов пинка под зад дают быстро и решительно. Подобающие формальности обе стороны соблюдали честно, - учебная часть вывешивала предупреждения, грозила отчислениями и требовала объяснений по поводу чересчур затянувшихся экзаменов, а мы в свою очередь честно просили за все прощения и божились пересмотреть взгляды на жизнь, - но исполнять свои обещания никто из нас не торопился. Тут главное было знать меру, - в конце концов, из 240 человек с нашего курса приблизительно десяток до финишной черты не дошел. Поэтому щадящую политику родного факультета мы всегда учитывали и раньше времени в панику не впадали, однако в то же время старались особо не наглеть.
Тем не менее, иногда нам все же начинало казаться, что кредит благосклонности исчерпан, и конец на сей раз не за горами. В частности, - из-за проблем, возникших с дополнительными иностранными языками.
В течение первых двух лет обучения все мы продолжали оттачивать знание английского языка, хорошо знакомого нам еще со школьной скамьи, - но в начале третьего учебного года возникло предложение выбрать для изучения иной язык. Можно было и не выбирать и спокойно постигать себе дальше старый добрый английский, но многие из нас тогда решили, что спустя тринадцать лет «спикаем» мы на нем уже достаточно хорошо, и пустились во все тяжкие. К первой же сессии стало очевидно, что многие из этих многих сильно погорячились: изучать новые языки, ни капли не похожие на родную речь жителей туманного Альбиона, оказалось далеко не так просто, как казалось поначалу, - а уж наверстывать пропущенные занятия, суть которых, в отличие от остальных предметов, за одну бессонную ночь не постигнешь, и вовсе нереально. Но было поздно, - капкан захлопнулся: несмотря на то, что опрометчивых полиглотов набралось немало, в учебной части им с ядовитой ухмылкой заявили, что возможности сменить язык и понизить уровень сложности уже нет, - выкарабкивайтесь, как хотите.
Разумеется, среди этих несчастных оказались и мы с Коляном. Господину режиссеру взбрело в голову изучать немецкий язык (в чем он продвинулся не дальше забавного на русский слух вопроса «Was bist du?»), а Герой Нашего Времени, будучи по жизни невероятным извращенцем, выбрал себе финский. Чертов Аспирант же предпочел испанский, но его, в отличие от нас, все устраивало: он прекрасно справлялся с учебным планом, без зазрения совести обзывал нас «мариконами», и вдобавок приятный рокот его испано-брянского произношения хорошо сочетался с его естественным загаром и помогал производить приятное впечатление на девушек, не посвященных в тонкости истинной сволочной натуры нашего товарища.
Сразу скажу, - закончилась эта эпопея с языками хорошо и очень по-журфаковски: уже перед самыми выпускными экзаменами всем страдальцам разрешили отстреляться на милом их сердцу английском. Хороших оценок, правда, никому не поставили, - таково было условие администрации, - но это всяко лучше, чем просто вылететь с факультета на последнем повороте. Однако той ранней весной 2016-о никто из нас о подобном подарке и не мечтал, - мы выкручивались как могли и толком не представляли, чем все для нас обернется.
Колян всегда был завсегдатаем пересдач, - не столько из лени, недальновидности и более широкого спектра интересов, чем освоение учебного плана журфака МГУ, сколько из-за банального отсутствия времени. Чтобы хоть как-то сводить концы с концами, он целыми сутками торчал на работе, уставал, как собака, и к тому же с удивительным постоянством попадал во всевозможные передряги, - от самых обыденных до откровенно фантастических, - поэтому быть образцовым студентом у него при всем желании не получалось.
Тем не менее, Колян никогда не опускал руки, преодолевал все выпавшие на его долю трудности с обаятельной самокритичной усмешкой и честно пытался разгрести свою заоблачную гору учебных задолжностей. И когда вскоре после первого съемочного дня выяснилось, что на днях ему предстоит очередная мучительная пересдача по финскому языку, я понял, что это прекрасная возможность продемонстрировать его стойкую натуру моему будущему зрителю.
В назначенный день мы с Чертовым Аспирантом (его содействие мне на сей раз совершенно не требовалось, - просто ему нечем было заняться) заняли позицию у дверей аудитории, в которой в самое ближайшее время должно было состояться избиение младенцев. Экстремалов, решивших на свою беду изучать язык, от коего открещивались даже многие известные финские писатели, тут собралось немало, - сбившись в кучку и бросая по сторонам испуганные взгляды, они взволнованно переговаривались, вполголоса делились друг с другом неоптимистичными прогнозами сегодняшней сходки и обсуждали перспективы жизни без диплома о высшем образовании. Поводом для паники служил тот факт, что ожидала их не обыкновенная пересдача (этот поезд благополучно ушел), а комиссия, - и хотя, насколько я помню, это была уже вторая или третья по счету комиссия, настроения среди неудавшихся знатоков «suomen kieli» царили на редкость упаднические.
Колян по такому ответственному поводу как мог прихорошился и даже облачился в стильный розовый пиджак, который в последний раз надевал на свою свадьбу, но выглядел при этом чудовищно заспанным и постоянно зевал, кривя физиономию в жутких гримасах. Желания сниматься в кино он в этот день не изъявлял: куда больше ему хотелось побыть рядом с товарищами по несчастью, - подбодрить их и самому набраться моральных сил. Однако бескомпромиссный режиссер входить в положение отказался и оттащил слабо сопротивляющегося героя фильма в сторону, - ваять эпохальную ленту.
Мешало этому лишь одно маленькое «но», - я не имел ни малейшего понятия, что я делаю. Наступил момент, вызывавший у меня тревогу еще с первых минут существования моего проекта, и к которому я, тем не менее, совершенно не подготовился: съемочная команда покинула уютный мирок постановочных сценок и ступила на неизведанные земли подлинной и непредсказуемой документалистики. Каким-то образом, используя только подручные средства и собственную смекалку, мне предстояло раскрыть этого лохматого, захлебывающегося зевками типа, похожего на антропоморфного хорька в розовом пиджаке, как несгибаемого и в то же время до очарования самоироничного стоика. Ужать три года дружбы в 10-20 минут экранного времени, - и при этом с одной единственной попытки.
Кое-как подавив охватившее меня смятение, я не придумал ничего лучше, чем подпихнуть к герою фильма Чертового Аспиранта и неуверенно рявкнуть «Общайтесь!». Пускай, думалось мне, Колян пожалуется Аспиранту на свои проблемы с финским, - получится неподдельное живое общение, а уж из этого что-нибудь да выйдет. Однако ситуация была до того нелепой, что разговор у моих товарищей никак не клеился. Точнее, протекал поразительно фальшиво и наигранно, словно спектакль сельского драмкружка, - они еле сдерживали смех и обменивались репликами, будто два замаскированных под людей робота, отчаянно, но крайне неумело пытающихся не выделяться из толпы. В конце концов, не в силах более сохранять серьезное лицо, Чертов Аспирант подвел черту под абсурдностью происходящего диалога, - уставившись прямо в камеру, он наклонился к Коляну и, перебив собеседника на полуслове, монотонным голосом произнес:
- Как, ты думаешь, ты сдашь экзамен по финскому?
Колян, будучи человеком сообразительном, тут же вник в правила игры и тоже повернулся к объективу:
- Я думаю, сдам хорошо.
- Ты думаешь, что ты сдашь экзамен по финскому хорошо?
- Я думаю, я сдам экзамен по финскому хорошо.
И с этими словами Колян, словно персонаж плохой рекламы, поднял большой палец и широко улыбнулся. Тут уж я не выдержал и прыснул. Ошибочность избранной стратегии была налицо, и я поспешно оставил затею с «живым общением».
Начало пересдачи тем временем неумолимо приближалось, и тактику надо было срочно менять. Единственное, что пришло мне в голову, - это примерить на себя личину Дзиги Вертова и превратиться в Киноглаз: банально снимать все происходящее в режиме нон-стоп до тех пор, пока Колян самостоятельно не раскроется как личность, либо у меня не закончится батарея. Ведь как ни крути, человек прекрасен в своем естестве, и ни одна искусственно созданная ситуация или примитивный закадровый текст не способны изобразить его лучше, чем его собственные манеры, речь и поступки. По крайней мере, так я себя успокаивал.
С этого момента съемки пошли намного лучше, но все равно слегка бестолково. Мои товарищи расслабились, перестали иронично фыркать, и из их поведения перед камерой пропали натянутость и фальшь, однако ничего ровным счетом интересного и достойного зрительского внимания не происходило: пока Колины одногруппники нервно топтались около аудитории и пытались как следует надышаться перед смертью, мы, словно три отщепенца, стояли в стороне от коллектива и слушали, как Герой Нашего Времени, ожесточенно растирая сонные глаза, зевая и бросая тоскливые взгляды на коллег, рассказывает нам о своих планах по ремонту квартиры. Чертов Аспирант поначалу загорелся желанием помочь ему в этом непростом деле (иными словами, - попить пива на диване, попутно рассуждая о том, что наш друг живет, как бомж, и уже давно свыкся со своим заплесневелым бытом) и активно напрашивался в гости, показывая свою осведомленность в валиках и соскребании штукатурки, - но постепенно пыл его угас, он уставился в одну точку и задумался о чем-то своем, лишь машинально кивая в такт Колиного монолога.
Я упорно снимал происходящее на камеру, но никаких доказательств того, что быть Колей действительно трудно, не получал, и в душу закрались смутные сомнения, что ничего годного из подобного материала не получится. Будто улавливая едва различимый скрип шестеренок в моей голове, Колян время от времени предлагал мне успокоиться, выключить камеру и пойти пообщаться с народом, но я твердо стоял на своем.
- Я Киноглаз, - твердил я упрямо в ответ.
Спустя еще несколько минут светской болтовни и пару попыток Чертового Аспиранта отобрать у меня камеру и воплотить в жизнь свое замысловатое видение документального фильма, Колян не выдержал и прямо заявил, что в этот трудный час он должен быть рядом со своими незадачливыми братьями-«финнами». Ну что ж, - почему бы и нет? Все равно кино как-то не особо получается.
Впрочем, ничего хорошего вливание в социум не принесло, - напротив, мне стало крайне неудобно продолжать съемку. В общем галдеже звук Колиного голоса напрочь растворился, причитания перепуганных студентов навевали тоску и уныние, да и каким-либо интересным действом новая локация тоже не изобиловала, - только Чертов Аспирант все время лез в кадр и, строя из себя Николаса Кейджа, угрожающе шептал: «I’m gonna take you face… off!». Вдобавок мое присутствие смутило и без того не слишком радостных ребят, и они постоянно бросали на меня неласковые взгляды. И хоть я спрятался от них за видоискателем, что заметно снижало для меня эффект присутствия и притупляло ощущение дискомфорта, чувствовал я себя все равно весьма неуютно.
В конце концов народ устал терзаться догадками и открыто поинтересовался: зачем этот тип трется тут со своей камерой и действует им на нервы?
- Он Киноглаз, - спокойно пояснил Чертов Аспирант.
Ребята понимающе кивнули и расслабились.
И вот решающий момент настал, - вдоволь помучив собравшихся томительным ожиданием, к аудитории подтянулись преподаватели и торжественно пригласили всех должников на порку. Народ, тяжело вздыхая и мысленно прощаясь с родным факультетом, нестройной цепочкой арестантов, поднимающихся на эшафот, побрел на пересдачу. Чертов Аспирант решил ради шутки тоже зайти в аудиторию и занял место в конце очереди, но в последний момент одумался и лишь аккуратно прикрыл за страдальцами дверь, - не стал все же портить себе репутацию перед грядущими госэкзаменами.
Коляна мы дожидались долго, - судя по всему, измывались над бедолагами, не сумевшими за несколько вечеров освоить всю шестимесячную программу по финскому языку, основательно. Мы с Чертовым Аспирантом уже, честно говоря, отчаялись когда-либо вновь увидеть нашего покусанного жизнью товарища, - но вот дверь аудитории открылась, и из нее повалили наши истерзанные однокурсники. Шагали они уже более бодро, но лица их были заметно мрачнее, чем прежде, - видать, комиссия не задалась. Последним из аудитории вышел Колян, - он слегка растерянно улыбался и шумно сопел, раздувая волосы впереди идущих одногруппниц.
- Похоже, меня отчислят, - поведал он бодро, едва подойдя к нам с Аспирантом.
Наивная душа.
На этом второй съемочный день подошел к концу. Казнь завершилась, Колян, сбросив на неопределенный срок тяжелый груз с плеч, повеселел, и снимать было уже нечего. А то, что удалось отснять, признаться честно, никуда не годилось. Ну и что с того? Никому сдать финский не удалось, а значит, всем непременно дадут очередной второй шанс, - уж к следующему разу я непременно подготовлюсь и заранее продумаю, что и как мне снимать.
«Ничего страшного, - как-нибудь в другой раз». Последняя, что ли, пересдача?
Эпизод третий
Трудно быть Колей с друзьями
Не имеет значения, насколько красен собой ваш диплом, или сколь многие преподаватели будут с тоской вспоминать ваш светлый лик, слушая, как очередной балбес мямлит нечто невразумительное на экзамене, нервно комкая в руках билет, - если ваши студенческие годы обошлись без приключений, значит, они пролетели впустую. Получить высшее образование, чтобы потом хвастать им на собеседованиях и за барной стойкой, несомненно, важно, но еще важнее – впиться зубами в сочный апельсин молодости и высосать его досуха: другой такой возможности у вас больше никогда не будет.
Не скажу, что времяпровождение нашей университетской компании было на редкость умопомрачительным и по сей день будоражит умы новых поколений журфаковцев: шумным масштабным тусовкам мы обычно предпочитали уединение и скромные пикники на скамейках, лужайках и кухнях - и даже по меркам наших сверстников были весьма скучными ребятами. Другое дело, если мы отправлялись в путешествия, - тут уж и действа хватало, и впечатления зашкаливали, и всевозможных баек набиралось столько, что хватило на все последующие прозаичные годы.
В силу нашего скверного финансового положения, за границу мы не мотались, - осваивали близлежащие территории, расположенные на расстоянии пары выходных от Москвы. Однако причин для жалоб у нас не возникало: русский колорит, - да еще и в совокупности с интересными попутчиками, - способен порой дать сто очков вперед любым фешенебельным отелям, живописным пляжам и экзотическим достопримечательностям. Тут, главное, правильно настроиться, - именно на приключение, а не комфортный отдых, - и тогда неописуемое удовольствие удастся получить даже от поездки в угрюмую и депрессивную Тверь.
В любом нашем путешествии ключевой фигурой всегда был Колян. Во-первых, у него, единственного из всей компании, имелся собственный автомобиль, - страшненький, убитый в хлам и абсолютно непредсказуемый, но чертовски обаятельный ИЖ-2126 «Ода». Всякое приключение гарантированно получает солидную прибавку к душевности, если его участники передвигаются на машине, - недаром ведь подавляющее большинство фильмов в жанре роуд-муви повествует об автомобилистах, а не пассажирах поездов, самолетов и автобусов. Вот и ИЖ, несмотря на свой дрянной характер, задавал тон каждой нашей поездке, - и хоть проблем от него иногда было существенно больше, чем пользы, мы искренне любили его и относились к нему как к полноценному товарищу.
Во-вторых, Колян обладает уникальной аурой, словно магнит притягивающей неприятности, незабываемые встречи и всякие из ряда вон выходящие события. С таким человеком приключение может начаться даже на ровном месте, и в любом путешествии он незаменим. Я, будучи редкостным извращенцем, души не чаял во всех этих нелепых казусах, возникающих на не предвещающем ничего выдающегося маршруте из пункта А в пункт В. А вот Чертов Аспирант моего энтузиазма никогда не разделял: он в первую очередь ценил как раз-таки комфорт и ежели все шло не по плану, начинал негодовать, проклинать нас с Коляном и клясться, что впредь никуда больше с нами не поедет, - но уже в следующей поездке непременно вновь составлял нам компанию. Что это, как не настоящая дружба? Возможно, разве что, особая разновидность мазохизма…
В общем, такое вот путешествие, - увлекательное, изобилующее очаровательными неудобствами и насыщенное яркими персонажами, - я решил обязательно включить в свой документальный фильм. Как-никак, жизнь Коляна на 90% состоит из приключений (в основном - нежеланных), и эту сторону его многогранной личности тоже следовало осветить. К тому же мы давненько уже никуда не ездили, и теперь сам бог велел нам совместить приятное с полезным.
В качестве пункта назначения мы выбрали Рузское водохранилище. Никто из нас, по правде говоря, понятия не имел, чем оно примечательно, и есть ли вообще смысл его посещать, но до Коляна дошли слухи, что там прикольно. Заодно мы приняли решение немного разнообразить список действующих лиц и прихватить с собой еще одного члена нашей журфаковской банды, Алексея Лукьянова, - скромного, интеллигентного и до такой степени галантного джентльмена, что между собой мы в шутку называли его «поручиком» (уж больно стойкие ассоциации с раутами XIX века навевали его изысканные манеры).
С какой целью приличный мальчик Леша тусовался с нашей дурной компанией, я сказать затрудняюсь: возможно, сказывалась присущая юным аристократам «растущая тяга к плебсу», а может, он прекрасно понимал, что все мы на самом деле тоже приличные мальчики, начитавшиеся крамольной литературы, заразившиеся идеями музыкантов-революционеров и неортодоксальных кинематографистов и играющие в плохих парней, - просто с чуть большим успехом, чем сам господин Лукьянов. Так или иначе, дважды уговаривать его принять участие в очередной нашей маленькой афере не приходилось, - он на все соглашался и покорно ходил за нами, будто верный оруженосец, молчаливо любуясь пейзажем и постоянно придерживая висящую на плече сумку. Употребив большую дозу алкоголя, он заметно преображался, - становился разговорчивей, начинал грубо выражаться и обильно харкал себе под ноги, - но подобное случалось довольно редко.
В общем, в таком вот составе мы и отправились культурно отдыхать на Рузе, - ну и, разумеется, снимать кино.
В первый же удобный для всех выходной мы собрались у станции метро «Университет» и заняли привычные места в явившемся за нами и традиционно опоздавшем ИЖе. Данное место встречи было выбрано неспроста, - неподалеку отсюда, на пересечении Мичуринского и Ломоносовского проспектов, находилось новое жилище Коляна. Со дня пересдачи по финскому минул по меньшей мере месяц, и за это время финансовое положение небольшого семейства Филипьевых заметно ухудшилось, квартира в Некрасовке стала им не по карману, поэтому, объединив усилия с друзьями, - двумя сожительствующими девочками-лесбиянками, - они перебрались поближе к Главному зданию МГУ. Новая обитель Коляна была существенно меньше по размерам, - в частности, из-за расставленных по всей ее площади огромных клеток с хорьками, являвшихся новым хобби Оли, - однако, невзирая на это обстоятельство, количество регулярных гостей нисколько не уменьшилось, и квартирка под боком у внушающего трепет и уважение ГЗ так и оставалась неофициальном клубом, таверной и ночлежкой для представителей интеллектуальной элиты.
Как я уже говорил, что из себя представляет Рузское водохранилище, мы не знали, - но на всякий случай приобрели мангал, пакет углей и пару ведерок шашлыка. Ну и, конечно же, пива, - какое хорошее путешествие обходится без пива? Нашему водителю оно по понятным причинам не полагалось, но зато, назло надменным соседям, он купил себе в «Ашане» три огромных чесночных багета, один из которых умял еще по пути от кассы до машины. Второй же слопал прямо за рулем: большой опыт вождения самого ненадежного автомобиля в мире позволял Коляну спокойно заниматься в дороге несколькими делами одновременно, - например, одной рукой управлять громыхающим, аки старый трактор, ИЖом, а второй заталкивать себе в рот необъятные багеты из «Ашана». Юлий Цезарь сдох бы от зависти.
Началось наше путешествие по классике: в салоне заревела музыка, режиссер и съемочная команда с многообещающим шипением вскрыли банки с пивом, а герой фильма тем временем, ожесточенно сопя и прикрываясь багетом от нахально лезущего в глаза вечернего солнца, вел свою дышащую на ладан посудину к Рузе. Меня сразу же охватил счастливый трепет и предвкушение грядущего приключения, - ни с чем не сравнимое чувство.
Одна беда, - я совершенно не представлял, каким образом запечатлеть его на пленку. Несмотря на трезвые умозаключения по итогам предыдущего съемочного дня, свои ошибки я все же не учел и опять не распланировал стратегию заранее. Пришлось действовать по старинке, - включить камеру и снимать происходящее как есть. Колян справедливо заметил, что таким макаром все кадры фильма получатся тривиальными и скучными, - ведь он просто сидит за рулем, смотрит на дорогу и совершенно не представляет, чего ему делать, когда я наставляю на него камеру. Я, к сожалению, тоже не представлял. Попивая дешевый «Хайнекен», я лихорадочно соображал, каким образом мне направить окружающую действительность в русло основной идеи документального фильма, но все годные идеи попрятались по углам, и ни одна из них не изъявляла желание сделать храбрый шаг вперед и заявить о своем присутствии.
Шло время. В колонках страстно завывал Джерри Ли Льюис, скачущий задницей по клавишам пианино. На заднем сиденье Чертов Аспирант, по-отечески приобняв Леху, пытался выведать у него подробности о его личной жизни, - поручик Лукьянов смущенно краснел, прятал лицо за банкой пива и все отрицал. Колян, устав от продолжительного созерцания однообразного полупустого шоссе, попробовал немного всколыхнуть публику, - начал потихоньку разгонять ИЖ, а потом вдруг закричал: «Полоса кончается, пацаны, - не взлетаем!», - но никто не удостоил его проделки должным вниманием, и он вновь повел машину в обычном темпе. Мы проделали уже половину пути, а я так и не смог придумать ничего толкового.
От отчаяния я прибегнул к старой тактике и предложил друзьям немного пообщаться на камеру: пускай Чертов Аспирант спросит у Коляна «Какой у нас план?», а тот в свою очередь распишет предстоящую культурную программу и тем самым обрисует, куда мы вообще направляемся, - авось, что-нибудь из этого да выйдет. Но «общение» не задалось, - Колян к тому времени уже задумал новую шалость и, не обращая внимания на хорошо отрепетированный вопрос Аспиранта, бодро воскликнул:
- Ну что, пацаны, - «шашечки»?
Подразумевал он незатейливую дорожную забаву, суть которой заключается в обгоне впереди едущих машин по встречной полосе. Леха довольно засмеялся (смеялся он всегда своеобразно, - как-то надменно и важно, словно толстый губернатор, у которого изголодавшийся народ просит понизить цены на хлеб), а вот Чертов Аспирант шутку не оценил.
- Никаких тебе «шашечек», пидорас, - мрачно отозвался он с заднего сиденья. – Какой у нас план?
Колян довольно оскалился, - точное попадание.
- Что? Это же весело, пацаны. Меня Гришка Дубов научил. Значит…
- Хватит! – заверещал Аспирант. – Он тебя не научил, - ты просто где-то услышал этот разговор! Какой у нас план?
Колян уже вовсю хохотал. Шалость удалась.
- Какой. У нас. План?
- Ну, мы едем на это… водохранилище Рузинское…
- Рузское, а не Рузинское, дебил.
Все, кроме Чертового Аспиранта, уже едва не падали под сиденья от смеха. Постановочное общение горело и рушилось на глазах, и тщетные попытки его участников спасти положение лишь усугубляли ситуацию.
- Это… Надо найти, где оно, потому что, пока мы доедем, будет уже темно. И надо найти, где встать, потому что, если мы не найдем, то… будет плохо.
Колян с облегчением выдохнул, затих на секунду, а затем его глаза снова загорелись озорным огнем.
- «Шашечки»! – объявил он неожиданно и тут же слегка заелозил по дороге, издавая при этом дурацкие жужжащие звуки, будто ребенок, играющий с машинками.
- Хватит… - устало произнес Аспирант, но дальше продолжать не стал. Лишь бросил страдальческий взгляд на увлеченно жужжащего Коляна, обреченно покачал головой и сделал большой глоток пива.
***
Прогнозы Коляна оказались правдивыми, - за окном уже давным-давно стемнело, а мы все еще мотались по каким-то забытым проселочным дорожкам в поисках пресловутого водохранилища. Ни других машин, ни каких-либо источников освещения тут не было, и мы ехали прямиком сквозь непроглядную тьму, освещая фарами небольшой пятачок промерзшей и изъеденной ямами и колдобинами земляной дороги перед капотом ИЖа. Машина печально поскрипывала и ходила ходуном, - то ли из-за специфического рельефа, то ли от страха. Картина была до того жуткой, что я быстро переквалифицировался из документалиста в режиссера хорроров и начал вести съемку в жанре «found footage», - исправно тряс расфокусировавшейся камерой и заставил Коляна громко и тревожно сопеть за рулем.
- Надеюсь, это не последние наши кадры, - заметил герой фильма. – Уж больно хуево они сняты.
- Надо было, короче, без Матяса ехать, - вторил ему Чертов Аспирант с окутанного мраком заднего сиденья.
Наконец, спустя еще полчаса бестолкового петляния по округе и пару неудачных попыток выехать к Рузе по еще более устрашающего вида заброшенным лесным дорогам, Колин навигатор вывел нас к небольшой, скованной льдом парковке, на краю которой стоял приземистый деревянный домик с тускло горящими окнами. Посовещавшись, мы все же рискнули заглянуть внутрь, но вместо полусгнивших обглоданных тел и обтянутой человеческой кожей книги обнаружили там миловидное семейство цыган, оказавшихся хозяевами данной точки. Цыгане подтвердили, что находимся мы действительно на берегу Рузского водохранилища, а заодно затребовали с нас кругленькую сумму за возможность пожарить здесь шашлыки. Пришлось раскошеливаться, - чего не сделаешь ради кинематографа.
Однако жарить шашлыки было еще рано, - сперва Чертов Аспирант изъявил желание переодеться. Невзирая на то, что на дворе стояла ранняя весна, и даже в менее чувствительном к переменам климата Подмосковье былые морозы уже не давали о себе знать, он прихватил с собой целый мешок теплой одежды и стал облачаться в нее на переднем сиденье ИЖа, смешно повизгивая от кусающего голые участки тела холода. Продолжалось это довольно долго: за то время, что Аспирант пытался, не отрывая задницу от кресла, натянуть на себя новые портки, мы успешно собрали все необходимые для шашлычной вечеринки атрибуты и теперь, изнывая от скуки, топтались вокруг машины и наблюдали, как Колян, с обстоятельностью скрипача, извлекающего из футляра свой изящный инструмент, разворачивает третий багет и методично обкусывает его со всех сторон.
- Я уже замерз, - признался он, печально глядя в камеру.
Наконец, Чертов Аспирант вылез из ИЖа. Одет он был в массивные берцы, утепленные штаны, плотно прилегающую к ушам шапку, два слоя курток, большой шерстяной шарф и выглядел, словно немец, попавший в окружение в Сталинграде. Приблизившись к нам, Аспирант тут же отобрал у Коляна багет и откусил от него солидный кусок.
- Ммм… - сладострастно простонал он. – Зубы сломать можно.
Колян оживился и с готовностью протянул Аспиранту мешок угля. Как оказалось, - преждевременно: к встрече с дикой природой наш товарищ был все еще не готов и, не обращая внимания на застывшего с мешком Коляна, стал нахлобучивать поверх курток толстую дутую жилетку.
- Да что ж это такое? – Герой Нашего Времени в отчаянии бросил мешок на землю и обратил страдальческий взор к ночным небесам. – Опять все Димаса ждут.
- Я не хочу умереть, - спокойным голосом пояснил Аспирант, продолжая возиться с хитроумными застежками. – Если я умру, я заберу вас всех с собой. Всех, твари, до единого.
В конце концов, помариновав нас для порядка на холоде еще немного, Чертов Аспирант дал добро, - можно выдвигаться к водохранилищу. Идти до него пришлось через небольшой лесок, усыпанный обледеневшим и сердито хрустящим под ногами снегом. Довольно быстро всплыли сразу две проблемы, поставившие дальнейшие съемки под угрозу. Во-первых, в лесу, как и на дороге, царила столь густая и непроглядная тьма, что на камере пришлось включить одновременно режим ночного видения и встроенный прожектор: болезненный зеленый цвет, в который окрасилась картинка, превосходно подходил для псевдодокументального хоррора, но уж никак не для серьезной документалки про четырех придурков в ночном лесу. Во-вторых, непродолжительная прогулка по весеннему снегу живо дала мне понять, что оделся я слегка не по погоде: избалованный сухим московским климатом, я напрочь забыл о том, что на дворе вообще-то не май месяц, и ехать мне предстоит на природу, - неухоженную и не знающую прикосновения лопат и едких солей дворников, - поэтому обулся в легкие летние ботинки, с одинаковым наивным радушием пропускавшие внутрь и приятный июньский ветерок, и неприветливый апрельский холодок. Дело пахло керосином.
Водохранилище обнаружилось лишь в самой глубине леса, куда слабый свет от дома цыган не доходил. К тому времени все уже порядком задубели, так что разводить огонь мы доверили хорошо экипированному Чертовому Аспиранту. Такое стечение обстоятельств его не обрадовало: присев на корточки перед вспоротой коробкой с мангалом, Аспирант начал чертыхаться, материться и обсирать нас за отсутствие элементарных навыков выживания. Колян, который подобные оскорбления в свой адрес выслушивал уже неоднократно, тихой сапой удалился к берегу водохранилища, - поглядеть на тусклую, будто работающую в режиме энергосбережения, луну. Я хотел было увязаться следом и сделать несколько глубокомысленных кадров, но Чертов Аспирант велел мне оставаться на месте и подсвечивать разбросанные по снегу детали мангала. Стоявший рядом и по привычке вцепившийся в сумку Леха тут же ухватился за идеальную возможность.
- Ты упускаешь уникальные кадры, - протянул он с издевательской печалью в голосе, любуюсь мечтательно сопящим на берегу Коляном. – Ты посмотри, какой он задумчивый, какой несчастный…
Я разочарованно вздохнул.
- Успеешь еще его снять, - послышался снизу недовольный комментарий Аспиранта. – Если ты хочешь согреться и не умереть, то уж извини, - поспособствуй.
Колян тем временем завершил прогулку по берегу и направился к нам.
- Попытался пофоткать, - ничего не видно, все черное… - сообщил он нам на ходу. И сразу попал под раздачу.
- Коль, - и ты тоже закрой ебало свое, пока я не соберу это дерьмо, - в сердцах произнес Аспирант, без особого успеха пытаясь присоединить ножку мангала к бортику. – Все за вас, идиотов, надо делать.
Колян захихикал и принялся фотографировать сгорбленного и гневно громыхающего железными деталями Аспиранта, - как умно заметил Леха, возымел место прием «фильма в фильме». Некоторое время Аспирант угрюмо молчал, а потом вдруг резко поднял голову и бросил на Коляна недоброжелательный взгляд.
- Ты думаешь, это смешно? – спросил он раздраженно. – Я могу сейчас пойти в гостиницу, - такси даже вызвать до нее, сука, - а ты будешь спать в машине своей.
- Дай мне перчатки, и я сам все соберу, если хочешь, - невозмутимо предложил Колян.
Тут Аспирант понял, что перестарался, и статус незаменимого человека, вместе с входящей в комплект возможностью поносить друзей-неумех, ускользает из его рук.
- Да нет, не надо… - сказал он более миролюбивым тоном. – Просто чего вы из этого шоу разводите?..
Сборка мангала продолжилась, - в куда менее агрессивной обстановке, чем поначалу. Покончив с сооружением металлической конструкции, Чертов Аспирант развел огонь, и онемевшие конечности съемочной группы вновь обрели двигательные способности (чего, впрочем, нельзя было сказать о моих ногах в летних ботиночках). Дело шло непосредственно к жарке шашлыка, а пока в ход пошли прихваченные из дома растворимые напитки, - какао и кофе. Настроение Аспиранта, тем не менее, лучше не становилось: застыв у огня, словно свирепый генерал, чья армия находится на грани разгрома, он исподлобья глядел на Коляна и, казалось, только и выжидал новую возможность прицепиться к герою фильма.
Тот себя долго ждать не заставил. Пришло время жарить шашлыки, и мы выстроились вокруг копавшегося в пакете Чертового Аспиранта, готовые резать и нанизывать мясо на шампуры. Но Колян к коллективу не присоединился и направился к совсем другому пакету, - пивному. Когда я сказал, что водителю пиво не полагалось, я имел в виду, конечно же, алкогольное пиво, - а вот пару «нулевочек» Колян себе все-таки прикупил.
Заприметив его подозрительную активность, Чертов Аспирант дал команду «отбой».
- Сначала мясо сделаем, - сказал он сухо.
Колян придерживался иного мнения и воспротивился.
- Вы всю дорогу пиво пили, а я ехал, - возмущенно отозвался он.
- Коля…
- Теперь вы делаете мясо, а я пью пиво.
- Коля.
- Что?
- Закрой. Ебало.
Строгий отеческий «подзатыльник» не сработал, - Колян весело улыбнулся и зашелся долгим фирменным смехом, похожим на клич тюленя в брачный период. Чертов Аспирант высунул голову из пакета и воззрился на своего оппонента взглядом, полным глубочайшего презрения.
- Я так устал от тебя сегодня, - ты не представляешь, - произнес он подавленно. - От твоего дебилизма, от этого смеха твоего мерзкого… Я не знаю, над кем ты смеешься, - над собой, наверное? Что тебе приходится вот так жить?
Неожиданный переход от личной неприязни к вопросам экзистенциального характера смутил Коляна, - он умолк и с недоумением взглянул на нас с Лехой.
- Почему он все время ворчит? Что с ним не так?
- Я не люблю, когда нет комфорта, и нам приходится выживать, как Ди Каприо, - честно признался Аспирант, слегка умерив пыл и ныряя обратно в пакет. - Мне это не нравится. Если мы отдыхаем, то все должно быть ровно и четко.
- Я отдыхаю… - Колян пожал плечами, открыл банку безалкогольного пива и радостно оскалился в объектив.
- Какая же ты мразь, как я тебя ненавижу… - послышалось за кадром шипение из пакета.
Колян снова смутился:
- Почему?
- Не знаю, - Аспирант впервые за все время, что мы прокуковали в лесу, улыбнулся, очевидно, сам озадаченный своим недружелюбным настроем по отношению к товарищу. - У меня отвращение просто какое-то. Может, с погодой связано…
Тут бы его следовало оставить в покое, дать ему немного охладиться (если это, конечно, вообще возможно, когда ты столь основательно укутан в зимнюю одежку) и подумать над своим поведением, но Колян совершил промах, - опрометчиво выдвинул шутливую причину негодования Аспиранта, которая не просто не разрядила обстановку, а, напротив, завела дискуссию в самые дебри.
- Потому что я более успешный, чем ты? – предположил Колян, добродушно ухмыляясь.
Аспирант остолбенел. Он уставился на Коляна до того круглыми и ошалелыми глазами, как будто на том месте, где стоял герой фильма, происходило Второе пришествие.
- Ты?! – только и смог он выдавить из себя, захлебываясь от переполняющего его возмущения.
Аспирант медленно выпрямился в полный рост. Казалось, сейчас он набросится на Коляна и до смерти забьет его ведерком с мясом. Успешность была для него больной темой. Всю свою сознательную жизнь, - каждую ее минуту и секунду, дома, на парах и в очередях в магазинах, - он старательно поддерживал образ человека удачливого и состоятельного, и подобные ремарки в его адрес были недопустимы. Все мы, по правде говоря, сильно сомневались в этой его неоспоримой успешности, - уж больно ловко Чертов Аспирант уходил от вопросов о своей работе и размере заработка, - но никто не осмеливался делать это в открытую.
Аспирант, однако, сдержался и калечить Коляна не стал.
- Заткнись, - просто заткнись, - он все еще прерывисто дышал, но потихоньку восстанавливал самообладание. - Я не хочу это даже комментировать.
Дабы не сорваться, Аспирант отвернулся от источника раздражения и начал выкладывать мясо на разделочную доску.
- Снимай этого додика… - сказал он мне усталым голосом и обреченно махнул рукой.
Но Колян все никак не унимался.
- Почему «додика»? - обиженно поинтересовался он.
Чертов Аспирант побросал куски мяса и снова вскинулся. Подлую контру следовало немедленно поставить на место, - и единственным известным Аспиранту способом сделать это, не раскрывая собственных карт, было унизить оппонента и доказать убогость его положения в пищевой цепочке.
- Потому что! – гаркнул он на своего обидчика. - Ты в тридцать лет так же будешь выглядеть? У тебя будет ребенок, а ты будешь в книжном работать? Ты думал когда-нибудь об этом?
Поскольку Колян знал, что выглядит он замечательно, у него возникло желание прояснить именно вторую часть обвинения:
- Ты меня презираешь только из-за того, что я работаю в книжном?
- Да! – Аспирант подошел к Коляну вплотную и бодался с ним уже почти в буквальном смысле. - Я могу работать пять часов в день и получать 25 000 так же, как ты. А ты смеешься над всем. Над тем, над чем нельзя смеяться, ты смеешься.
Тут, впервые за долгое время, голос подал Леха, до сей поры тихо разгребавший горящие ветки и участия в конфликте избегавший. Невзирая на то, что в большинстве спорных ситуаций поручик Лукьянов предпочитал сохранять невозмутимый швейцарский нейтралитет, усиливающийся натиск Чертового Аспиранта начал действовать на нервы даже ему.
- Димас, ну не доставай ты человека, - промолвил он сдержанно, но настойчиво.
- Ты не понимаешь, - я хочу ему счастья, - Аспирант немного успокоился и, в подтверждение своих слов, даже приобнял Коляна. - Я надеюсь, будет такое время, когда мы поедем не вот это вот блядство делать, - тут он обвел свободной рукой заснеженную поляну, посреди которой горел наш многострадальный мангал, - а куда-нибудь на Багамы, или в Таиланд…
- Может, даже в Рязань… - поддержал его мысль Колян.
Аспирант отдернул руку и потрясенно взглянул на меня.
- У него не меняется мышление. Я ему дал гипотезу, - линию развития до богатства, - а он мне про Рязань.
Все мы переглянулись, зафыркали, а потом, один за другим, расхохотались в полную силу. С этого момента о Колиной несостоятельности речь больше не заходила. Мягкая сила восторжествовала, и конфликт был исчерпан.
***
Шло время. Бесполезная тусклая луна незаметно растворилась в ночном небе, и едва различимые очертания Рузского водохранилища вконец пропали из вида. Голые черные деревья, напоминавшие колонны, на которых зиждился беспросветный небосвод, зловеще поскрипывали в темноте. В маленьком кривоногом мангале весело потрескивали горящие ветки и плясали в ритме одного им известного демонического танца языки пламени. На бортиках, окруженные мечущимися, как мухи под потолком, искрами, лежали шампуры с неспешно приобретавшими здоровый румянец кусочками мяса. А вокруг мангала, поближе к живительному теплу, стоял наш славный квартет и с упоением глядел на эту прекрасную картину.
С того момента, как в воздухе запахло шашлыком, страсти немного улеглись, и на полянке воцарилось некое подобие гармонии. Беседы Коляна и Чертового Аспиранта больше не перетекали в открытую конфронтацию, и за минувший час они успели примириться и даже признаться друг другу в товарищеской любви.
Единственное опасение вызывала судьба фильма. С каждой минутой легкий апрельский морозец креп, наглел и все настойчивей вгрызался в мои ботинки и перчатки. Торчать в заснеженном лесу, - не говоря уже о том, чтобы вести съемку, - становилось откровенно тяжело. Но мясо, как назло, жариться не торопилось, а мои друзья только начинали проникаться атмосферой ночного пикника и возвращаться домой не жаждали (хотя я был готов рвануть обратно прямо сию же секунду). Пришлось терпеть: кинематограф требует жертв, - да и признаваться ребятам, что я, идиот, поехал за город в летних ботинках, как-то не хотелось.
На Чертового Аспиранта тем временем напало романтичное настроение, и он пустился в глубокомысленные рассуждения.
- Во время Второй мировой, я думаю, так же все было, - произнес он мечтательно, уставившись на огонь остекленевшими глазами. - Не шашлыки, конечно, - просто мясо какое-нибудь жарили: надо же как-то выжить.
Колян поддержал мысль:
- Ну да, - ловили в полях всяких зайцев и вот так вот жарили. Только без мангала. И без жидкости для розжига.
- Да, - им намного сложнее было, - согласился Аспирант.
- И без эстонца, который их снимает на камеру, - добавил Леха, бросив на меня лукавый взгляд. Намекает, гаденыш, на то, что я родился в Таллинне, - хотя, как я уже неоднократно говорил своим товарищам, никаких эстонцев у меня в роду нет и никогда не было.
Колян замер с поднесенной к губам банкой и задумался.
- Нет, вот это, кстати, возможно там было, - заключил он.
Вскоре Чертовому Аспиранту позвонила его девушка, и он ушел подальше от полянки, чтобы мы не вникали в детали его личной жизни. Из долетавших до мангала обрывков разговора я уловил лишь самый обидный для меня, - вполне возможно, что он был умышленно произнесен громче остальных реплик.
- …Андрей? – переспросил Аспирант откуда-то издалека. - Андрей снимает никому не нужный фильм, - ну, как обычно… Даа, - он и тогда снимал, и сейчас снимает…
Когда он, наконец, вернулся из глубин леса и вновь занял свое место у мангала, шашлык был уже вовсю объят пламенем.
- По-моему, мы сожгли все к хуям, - заметил Колян.
- Давай ты не будешь давать свои оценочные мнения, - злобно отозвался Аспирант. - Если сам не делаешь шашлык, то и не оценивай.
Колян опять призадумался и выдал более солидное экспертное мнение:
- Объективно заявляю, что мы спалили все к хуям.
- Объективно заявляю, что ты просрал всю свою жизнь, - огрызнулся Аспирант.
Но задеть чувства непотопляемого Коляна было не так-то просто, - его реакция на слова Аспиранта оказалась несколько иной, чем ожидалось.
- Есть такая классная песня, кстати, - «Просрал всю жизнь», - поведал он с энтузиазмом и тут же запел себе под нос. - «Деньги надо вложить на фондовый рынок… В жопу просрал всю жизнь…».
К величайшему ужасу всех собравшихся, Колян заморочился, нашел упомянутую песню у себя на телефоне и воспроизвел ее во всеуслышание. Сопротивляться было бесполезно: уж коли Колян решал, что пришло время его слабо перевариваемого для людей с чувством вкуса плейлиста, жертве оставалось только расслабиться и получать удовольствие, - жалобы, стенания и крики о помощи лишь раззадоривали мучителя.
И вот шашлык был готов. За неимением каких-либо столов или хотя бы завалящих пеньков мы разложили пластиковые тарелки с мясом прямо на снегу и уселись вокруг них на корточки. Пытавшегося приткнуться к нам Коляна Чертов Аспирант поначалу в круг избранных не пускал.
- Ты не ешь, Коля, - заявил он строго. - Ты наказан.
Кадры пикника производили довольно угнетающее впечатление: несколько закутавшихся в куртки оборванцев сидели на кортах на грязной, обледенелой земле в темном лесу и, свирепо шмыгая носами, жадно запихивали себе во рты куски мяса трясущимися от холода руками, - вкупе с гниловато-зеленым фильтром режима ночной съемки все это напоминало какую-то чернуху о нелегкой жизни одичалых голодных бомжей. Я даже всерьез усомнился, стоит ли показывать эту жуть утонченной журфаковской публике.
И на этом моя съемка резко оборвалась.
Неподготовленный зритель, вероятно, решил бы, что в этот момент кучка искателей приключений на свою задницу доигралась, и их жизни были трагически оборваны неким древним лесным Злом, почуявшим запах жареной плоти и нежданно нагрянувшим на нашу декадентскую вечеринку. Однако причина была намного проще, - в этот момент онемевшие руки и ноги окончательно перестали меня слушаться, и, наплевав на невыгодные для моей репутации последствия, я открыто взмолил о пощаде.
Как я и ожидал, известие о том, что господин режиссер уже несколько часов топчется по снегу и льду в летних ботинках, не на шутку развеселило моих компаньонов, - эту постыдную недальновидность они потом припоминали мне еще очень долго. Но, по правде говоря, к тому времени все, кроме Чертового Аспиранта (обернутый, словно луковица, в несколько слоев теплой одежды, он бы спокойно пережил и ледниковый период, и Белый Хлад), и сами уже порядком задубели, поэтому предложение свернуть удочки единогласно одобрили.
Но этого оказалось недостаточно. Еще до того, как покинуть Москву, мы дружно решили, что, в целях экономии, ночевать будем прямо в ИЖе (чай, не впервой). Однако за то время, что он простоял на парковке, температура в салоне опустилась до несовместимых с человеческой жизнью показателей, и от перспективы провести в нем всю оставшуюся ночь меня охватил панический ужас. Я заскулил и начал уламывать Коляна разыскать поблизости какую-нибудь захудалую гостиницу. Съемочная группа вновь подняла тупого режиссера на смех, - но настойчивого желания просидеть до утра в машине никто, тем не менее, не выказывал.
В конце концов, проведя тщательный и убийственно неторопливый анализ, Колян обнаружил неподалеку подходящую гостиницу, - достаточно приличную и оптимально дешевую. Как мы до нее добирались, я не запомнил, - всю дорогу мои мысли были обращены исключительно к скованному холодом телу, выбивавшим истеричную чечетку зубам и грезам о теплой постели. В итоге, скинувшись всем двором, мы сняли просторный двухкомнатный номер с тремя кроватями и, подгоняемые озверевшим от переохлаждения горе-документалистом, ринулись в него с поистине реактивной скоростью. Правда, сперва пришлось вразумить поручика Лукьянова, который, - не то из скромности, не то от жадности, - заупрямился и заявил, что все же останется ночевать в ИЖе. Больной ублюдок.
Блаженство, которое я испытал (да чего уж говорить, - все мы испытали), очутившись в нашем братском номере, не поддается описанию. «Цену вещи узнаешь, как потеряешь», - гласит народная пословица, но, как по мне, это уж слишком радикальный метод. Зачем обязательно терять, - чтобы в полной мере оценить привычные объекты и возможности, дарованные нам цивилизацией, достаточно просто расстаться с ними на некоторое время. Я неоднократно убеждался в этом, когда, терзаемый жаждой, делал первый глоток воды, - но воссоединение с мягкими покрывалами, электрическим чайником и раскаленной батареей после долгой ночи на морозе вывело меня на новый уровень озарения. Съемочная группа была солидарна со мной: мы скинули с себя покрывшиеся инеем куртки и обувь, заварили горячего чаю и с наслаждением расселись по кроватям, улыбаясь дурацкими блаженными улыбками, - и никто больше не смеялся над глупым замерзшим Матясом.
***
Наутро наша банда шашлычников залезла обратно в примерзший к парковке ИЖ, раскочегарила печку и взяла курс на Москву. Долгое время в салоне царило молчание, - все еще не до конца оклемались после самого божественного сна в своих жизнях. Я сидел тише воды, ниже травы и, затаив дыхание, молился, чтобы никто не задал мне очевидный, повисший в воздухе вопрос.
До того момента, как мы съехали с проселочной дороги на шоссе, мне везло, - но потом Чертов Аспирант ворчливо закряхтел на заднем сиденье, подпалил сигаретку и строго спросил меня:
- Ну так чего, - ты будешь дальше снимать?
Я обреченно вздохнул, устремил тоскливый взгляд на мелькающие за окном деревья и почувствовал, как в груди сжимается сердце. В машине снова повисла тишина, - все ждали комментария режиссера.
- Нет, - наконец, честно ответил я.
Снимать еще было чего: по пути к водохранилищу я не успел запечатлеть пару запланированных кадров с несущимся по дороге ИЖом, которые служили бы хорошим переходом между смысловыми эпизодами фильма, - да и съемка внутри машины вышла на редкость бестолковой. К сожалению, то же самое можно было сказать и о самом пикнике. С поставленной перед собой задачей я не справился: получились забавные сценки из жизни дурачков-студентов, решивших пожарить шашлыки в совершенно неподходящее для этого время года, но уж никак не задуманный портрет потрепанного жизнью человека, ищущего утешения в компании верных друзей, - а вот это я в данный момент исправить уже не мог. Возможность была упущена.
Мои товарищи возмутились: на кой черт мы тогда поперлись в такую даль посреди самого напряженного учебного года? Мне оставалось лишь виновато развести руками: получается, что впустую. Что ж теперь поделаешь, - хреновый из меня, выходит, документалист.
Всю обратную дорогу я думал лишь о том, что фильму, по всей видимости, пришел конец: слишком много промахов, слишком много топтания на одном месте, - а рабочего материала ноль. Даже постановочные кадры, отснятые в самый первый день, теперь никуда не годятся, поскольку в Некрасовке Колян больше не живет. Значит, все? Финита ля комедия?
«Ничего страшного», - неуверенно нашептывал оптимистичный внутренний голос. – «Как-нибудь в другой раз». Последнее, что ли, путешествие?
Эпизод четвертый… уже не состоялся.
По возвращении в Москву я решил все же не хоронить преждевременно свое документальное кино и во что бы то ни стало довести его до логического конца. Плевать на собственные угрюмые ощущения: ничего такого, что нельзя, собравшись с духом, исправить, еще не произошло, - никаких реальных препятствий, ставящих крест на создании фильма, на моем пути пока не было.
Однако не стоит бросать вызов богам и законам подлости, - они ведь могут его и принять. «Что-что говоришь? Препятствий у тебя нет? Да не вопрос, - получи и распишись».
Следующий этап съемок назывался «Трудно быть Колей на работе» и, как несложно догадаться, должен был освещать трудовые будни Коляна в книжном магазине «Аргумент». Насколько я помню, его обязанности тогда заключались преимущественно в разгрузке, распаковке и расстановке поступивших товаров по полкам, - малоприятная и скучная работа, от которой вдобавок у него постоянно болела спина. На более приличные и высокооплачиваемые должности Колян в ту пору не устраивался, - деньги требовались ему здесь и сейчас, и возможности подолгу прозябать стажером-альтруистом в какой-нибудь престижной организации со ставкой на будущую карьеру у него не было. Да и, собственно, никто его в такие организации и не брал.
Дабы съемки прошли удачно, я попросил Коляна переговорить с руководством магазина и выпросить для меня официальное разрешение наведаться в «Аргумент» и немного пошастать с камерой за Героем Нашего Времени, пока он, кряхтя и сопя, тягает тяжелые коробки, подпирает стенки торгового зала и оценивает правильность своих жизненных выборов. Колян согласился, на пару недель пропал из виду, а затем принес мне неутешительные новости: поговорить с начальством он не сможет, однако, если очень надо, никто не мешает мне заглянуть на огонек как обычному покупателю и поснимать Коляна из-под полы. От такого предложения я ошалел и, разумеется, отказался: очевидно, что ничем хорошим подобный «шпионаж» не закончится, - в лучшем случае я отсниму несколько паршивых, трясущихся кадров, а в худшем работники магазина вызовут полицию.
И это, собственно, был последний гвоздь, забитый в крышку гроба документального фильма «Трудно быть Колей».
Все оставшееся до выпускных экзаменов время я по возможности избегал встреч со своим преподавателем-документалистом, а коли наши пути все-таки пересекались, на вопрос «Как продвигается кино?» неизменно отвечал «Нормально» и обезоруживающе улыбался. На мое счастье, зачет по предмету я получил уже за саму задумку фильма, и отсутствие его обещанного смонтированного варианта на пометке в зачетной книжке никак не отразилось. Как только диплом выпускника оказался у меня в руках, я пулей умчался с факультета и унес тайну своего бесславного проекта вместе с собой.
С тех пор минуло четыре года.
Материалы трех съемочных дней до сих пор хранятся на моем компьютере, и иногда я пересматриваю их и чувствую, как в груди шевелится комок ностальгического умиления. Да, документального фильма не вышло, - но зато получился прекрасный памятник золотой эпохе студенчества. В те годы я частенько брался за камеру и снимал всякую муть, которой занималась наша журфаковская компания, - но более яркой и подробной кинохроники, чем эта, среди моих записей не сыскать. Сегодня эти кадры для меня дорогого стоят.
Если задуматься, доведи я дело до конца, фильм, возможно, и получился бы. В первую очередь подобные мысли приходят в голову, когда я пересматриваю сцены пикника на Рузском водохранилище: хоть тогда отснятый материал и показался мне никуда не годным, сейчас мне кажется, что все необходимое для живого портрета Коляна в нем присутствует, - его типичное поведение и характерная речь, неунывающий подход к трудностям, обаятельное чувство юмора и даже ярый оппонент в лице Чертового Аспиранта, настойчиво проверяющий Колино мировоззрение на прочность. Все, что нужно для хорошей документалки. Однако той весной я отчаялся и опустил руки, - возможно, зря. Ну да ладно, - прошлого не воротишь.
Но главный вопрос, который остается без ответа, - не стало ли часом легче быть Колей?
Через некоторое время после переезда к ГЗ отношения Коляна и Оли дали трещину, и они развелись. Оля вернулась в родную Тверь, а Колян, будучи не в силах в одиночку платить аренду, переехал от лесбиянок в Новокосино, а затем в Щербинку, где и проживает по сей день. Повторно он пока не женился.
С журфака Коляна, разумеется, не отчислили, - он закрыл все свои долги в последний день перед госэкзаменами и успешно получил диплом бакалавра журналистики. После этого он вновь поступил на журфак, чтобы продолжить обучение в магистратуре, но из-за отсутствия то ли времени, то ли желания, бросил посещать его буквально на второй день и на сей раз все-таки был исключен.
Количество наших путешествий в разы снизилось. Работа и повседневный быт ожидаемо заняли главенствующее место в наших жизнях, и собрать старую банду в полном составе стало весьма непросто. Иногда нам это удается (этак один-два раза в год), и тогда старый добрый дух приключений вновь дает о себе знать, - но куда чаще мы просто встречаемся в пивных по окончании рабочих часов или сычуем друг у друга в гостях. Дверь Колиной квартиры, как и прежде, всегда приоткрыта для всякого желающего пообщаться, опрокинуть пару баночек пива или переждать одинокую ночь, - однако добиться прежнего размаха вечеринок на дому у семейства Филипьевых ему так и не удалось.
Иными словами, - да, быть Колей все еще трудно.
Но, знаете, - еще и очень интересно.
Уж не знаю, как весь свет, но лично я других, подобных ему персонажей больше не видывал. Вся его жизнь – одно сплошное приключение: непростое и утомляющее, но в то же время увлекательное и яркое. Любая посиделка, покатушка на машине или поход в магазин с ним превращается в незабываемое событие, достойное авторского пера или даже экранизации. Порой Колян устает продираться вперед через заросли проблем и трудностей, присаживается на обочине и устремляет тоскливый взор в небо, - «Доколе, твою мать? Ну не смешно уже». Но потом непременно ухмыльнется, посмеется над своими многочисленными ссадинами и ушибами, скажет бодро: «А и хуй с ним», - и пойдет дальше. И все, кто стоит рядом, также подхватят этот заразительный смех и побредут следом, уверенные в одном: если у Коляна еще остались силы, то и мы не пропадем.
Потому что в наших жизнях есть обычные дни и неординарные Дни. А каждый день Коляна – это День Хорька.
Андрей Матяс,
8 июля 2020 года