Часть 16. Дорога на войну...
Часть 14. Смерть на болотах Синявина...
Часть 1.....
А город был в дремучий убран иней
Уездные сугробы, тишина...
Не отыскать в снегах трамвайных линий,
Одних полозьев жалоба слышна.
О.Бергольц
В средних числах февраля 1942 года я узнал, что из автобатальона нашей дивизии, находящегося в ближнем тылу, идет в Ленинград автомашина. К тому времени, хотя меня все еще терзало чувство голода, я сэкономил из офицерского пайка немного сала, пшенного и горохового концентрата и сухарей. Со всем этим, отпросившись у своего командира, отправился в автобат, где упросил водителя закинуть мою посылочку отцу. Спустя несколько дней шофер вернулся и рассказал, что отца моего не застал в живых - узнал об этом от управдома и соседки, которой и отдал мой пакет.
Я долго стоял на морозном воздухе, сняв ушанку, и не мог унять горечь в сердце и слезы. Я не только любил отца, но и уважал за искренность, доброжелательность к людям и скрупулезную честность, неприятие каких либо возможностей использовать свое положение. "Умные" обыватели называли это "непрактичностью", "непониманием реалий" и даже "своего рода фанатизмом". Бывало, так говорили коммунисты, что крайне раздражало отца и с такими "толкователями" жизни он старался не знаться. Вот, например, он как-то перед моей отправкой на фронт сказал, что в армии, в которую я, по всей видимости, попаду, служит муж сотрудницы "публички" в должности чуть ли не "генеральской". И что она может "чиркнуть" мужу, чтобы он помог на первых парах. Но, не дав мне ответить, добавил:
- Но ведь ты не захочешь, я думаю, воспользоваться "рукой", чтобы получить в армии безопасное местечко? В начале марта 1942 года кто-то из наших офицеров сообщил в штаб начальника артиллерии дивизии о моей утрате. Однажды, к моему удивлению, меня вызвали в штаб начбата и один из его заместителей сказал, что мне есть поручение. Несколько командиров дивизии, узнав, что на днях в Ленинград поедет комиссар автобатальона, решили отправить небольшие посылки своим семьям. Поручить это решили мне, поскольку я потерял отца и мне захочется, считали они, узнать подробности его гибели. И добавил, что мне поручается также вывести обратным рейсом в Кабону тех родственников командиров, которые транспортабельны.
Я, естественно, "с ходу" согласился и через пару дней - комиссар в кабинке, а я в кузове "полуторки" - отправились в путь. В кузове лежало сено и несколько спальных мешков для эвакуированных. Еще был мешок с картошкой, который комиссар тщательно прикрыл сеном от мороза, сказав, что везет его застрявшим в городе шоферам автобата.
Мы выехали спозаранок - еще не развиднялось и черти, как говорят, на кулачках не дрались. Быстро, почти без остановок, "махнули" через Ладожское озеро: вот и Ленинград. Меня высадили у Гостиного Двора. Было по-зимнему сумеречно и по-деревенски тихо.
Невский проспект покрыт чистейшим снегом, непривычной для Питера белизны. Редкие прохожие медленно, словно боясь оступиться, брели по утоптанным тропинкам. У некоторых домов, возле кранов, из которых дворники в "мирное время" поливали панели, были большие наледи. Все промерзло в редкой для Питера по свирепости стуже. Бросилась в глаза закутанная в шаль женщина с ведром и большим кувшином... Где она собирается набрать воду - неужели в Неве? На проспекте стояли занесенные снегом трамваи, многие без стекол: вот "пятерка" с красными, как глаза кролика, опознавательными фонариками. На ней можно было доехать до катка в Таврическом саду, а вот и чем-то искореженная "четверка"... Из щитов, которыми были прикрыты витрины магазинов, почти все доски были оторваны. Пошли на топливо для "буржуек" - так вернулось из времен гражданской войны это название самодельных печурок. Чудовищная брешь зияла в нарядной стене "дома Энгельгардтов". Нестерпимо грустно было видеть все это. И стояла удивительная, тревожная тишина - город, будто замер, затаился от залегшего в его пригородах чудовища...
Наша старушка-управдом, работавшая домоправительницей чуть ли не с семнадцатого года, когда дом был "приватизирован" государством от немецкой фирмы "Сименс", отдала мне ключи от наших комнат. Она рассказала, что отобрала ключи у какой-то женщины, которая сказала, что ключи ей отдал мой отец. Потом эта женщина проговорилась, что мой отец умер и управдом отобрала у нее ключи и узел с разной одеждой, которую та собрала. Мы с управдомшей и соседкой зашли в нашу комнату и мне бросились в глаза тарелки на столе, с остатками чего-то похожего на засохший кисель.
- Это ваш папа варил столярный клей, - сказала управдом, - многие делают это, кому удается его достать.
Но ни каких подробностей смерти отца, ни она, ни соседка сказать не могли - он дневал и ночевал в "публичке". В обеих наших комнатах все промерзло, и я ночевал в маленькой комнате старушки соседки. Комната обогревалась миниатюрной печуркой, которую она топила стульями и книгами из своей домашней библиотеки. Я отдал ей свой "сухой паек", кроме чая мне в горло ничего не лезло.
На другое утро, заехавший за мной шафер, сообщил, что комиссар занят другими делами и сказал, чтобы мы сами объехали эвакуированных и договорились о выезде в Кабону на следующее утро. Поверьте, это было одно из самых тяжелых и печальных поручений, которое я когда-либо выполнял. Адреса были раскиданы по разным районам города. Первый дом, куда мы приехали, был весь в трещинах, окна были без рам, а проемы дверей - без косяков. Куда девались люди - спросить было некого... Второго дома вообще было - остались одни развалины. Однако нам подсказали, что многие жители этого дома находились во время воздушного налета в бомбоубежище по соседству и теперь там живут. Но в добротном убежище, оборудованном даже специальными фильтрами на случай газового нападения, мы застали только одного, худого как скелет старика. Он оказался соседом по квартире нашего адресата, и рассказал нам, что семья, которую мы ищем, жила здесь - в бомбоубежище, но все умерли от дистрофии.
- Третьего дня, - сказал он, - померла сама хозяйка. По следующему адресу, в благополучном по виду доме я зашел - дверь была не заперта, в темную, освещаемую самодельной "коптилкой" комнату. Окна были занавешены, для светомаскировки, и забиты подушками и тряпьем - для тепла. На кроватях и диване лежали три женщины, укрытые одеялами и шубами, с закутанными шалями и платками головами. Их исхудавшие лица (по сути, остались одни глаза) были темными (наверное, от "коптилки"). Возраст их определить было невозможно.
Они, с каким-то безразличием, приняли посылку. Одна из них сказала:
- Поздно! - другая добавила, - Это теперь ни к чему, - а третья, привстав, попросила:
- Передайте ему, (то есть тому, кто посылал посылку): мы приказываем ему долго жить, пусть бережет себя...
На мое предложение подготовиться к завтрашнему выезду в Кабону, а затем на станцию "Волховстрой", они ответили категорическим отказом, говоря, что лучше умереть дома, чем в дороге... Подошел шофер, и мы вместе с ним долго убеждали поехать с нами. Говорили о сене в машине, о спальных мешках - ничто не могло их переубедить. Примерно в таком же положении оказались люди по следующему адресу - если не хуже, а в последнем нам опять не удалось найти нужных нам людей или узнать что-либо об их судьбе. После этих тяжелых, трагических поисков, бесед с отчаявшимися, ждущими смерти, людьми и чувства полного бессилия как-то им помочь, можно было прийти в отчаяние. Мое личное горе как-то влилось в общее горе жителей этого славного города - это было горе народа, попавшего в страшный круговорот тягчайших испытаний.
Пока я, до фронта, находился в Ленинграде, я как-то постепенно вжился, несмотря на бомбежки, обстрелы и голод, в блокадное существование ("человек ко всему привыкает!"). Правда, тогда люди еще редко умирали от голода. Теперь же, после почти трехмесячного пребывания на фронте, меня потрясло, что здесь гибли не бойцы, с оружием в руках, а старики, женщины и дети. И я начал понимать фронтовиков, которые, побывав в Ленинграде, откровенно признавались, что в этом городе намного страшнее, чем на фронте...
На Невском я отпустил машину и пошел в Публичную библиотеку. Узнал я там немного: отец жил в своем кабинете, очень ослабел от недоедания, пошел навестить больную сотрудницу библиотеки, и, вернуться уже не хватило сил. Там и умер. Его свезли на детских санках в пункт сбора трупов у Московского вокзала. Вот и все... Я посидел в пустом, холодном кабинете отца, просто пришибленный всем пережитым за день. На обратном пути из Ленинграда, на берегу Ладожского озера к нам в машину посадили штатского мужчину и трех женщин, прибывших сюда поездом из Ленинграда. Они были так слабы, что пришлось их подсаживать (а они были легкие, как двенадцатилетние ребята).
Женщин мы заставили влезть в спальные мешки, а мужчину зарыли в сено. Над озером, неподалеку от острова Зеленец, показались немецкие самолеты. Небо быстро заполнилось белыми аккуратными облачками взрывов зенитных снарядов, и немцы быстро удалились, не долетев до "Дороги жизни".
В Кабоне мы сдали наших пассажиров врачам на эвакопункте. Шофер повел меня в пункт питания водителей машин (кажется круглосуточный). Впрочем, и там была вездесущая "блондинка": пшенный суп (без хлеба) и пшенная каша. Макая сухарь в жиденький суп, где по присловью "крупинка за крупинкой гоняется с дубинкой", водитель со злостью сказал:
- А наш-то автобатовский комиссар, (он с нами в столовую не пошел)- не зря съездил в Ленинград: мешок картошки, - ну, помнишь: мешок ехал в кузове твоим "соседом"? - так вот этот мешок комиссар в городе обменял на золотые часы и хрустальную вазу в придачу. - Помолчав, добавил: - Эх! Кому война, а кому мать родна!
Эту фразу я потом слышал и на других фронтах.
Между прочим, в Ленинграде такого рода сделки совершались нередко и в самые трудные дни блокады находились люди, отнюдь не голодавшие, а, или накопившие продукты, или имевшие доступ к неким продовольственным службам (или к складам). Они легко выменивали у голодных горожан за небольшое количество хлеба, крупы или муки ювелирные изделия, рояли, мебель, ковры и другие ценные вещи. После войны были случаи, когда уцелевшие владельцы обмененных вещей подавали в суд. Если выменянные предметы не были перепроданы, и имелись свидетели сделки, суд обычно называл такие сделки неправомерными и возвращал ценности их владельцам. И все!
Спекулянты на голоде теперь, наверное, трясут блокадными удостоверениями, требуют льгот. Совести у таких людей ни крошки, а покарать их могут только силы небесные, если они взаправду есть...
Итак, печальная эта поездка пришла к концу. Здесь я не буду, просто не могу рассказать, как мне пришлось поведать людям о печальной участи их семей в Ленинграде, и отдавать не доставленные посылки. Это свыше моих сил...
А еще через несколько дней я был вызван на одну из наших батарей, где при мимолетном обстреле был легко ранен осколком в голову и слегка контужен. Ранение было легким, в голову, но из-за контузии меня некоторое время продержали в медсанбате. Вернувшись в дивизию, узнал, что вместо меня прислан новый воентехник. В службе начальника артиллерии мне сказали:
- Пока вы "отдыхали" в медсанбате, пришло распоряжение штаба армии направить одного артиллерийского воентехника, имеющего высшее техническое образование, боевой опыт, но не окончившего нормального военного училища - в артиллерийскую академию имени Дзержинского. Образование у вас подходящее, есть немного и боевого опыта, а военное образование - только курсы. Короче: получайте командировочное предписание, продовольственный и вещевой аттестаты, и завтра - в штаб армии, а оттуда - в столицу нашей Родины. Ни пуха вам, ни пера, воентехник! - Опять "Господин случай" и по поговорке: нет худа без добра!