Или: за что отправляли в Норильлаг…
У одного из них в поезде украли ботинки, и он сошел на остановке купить какую-нибудь обувь. Тут его и арестовали.
Другой с первых дней начала войны воевал, ни в плену, ни в оккупации не был, и все же военный трибунал войск НКВД приговорил его к исправительно-трудовым работам в Норильске.
Писатель и врач Абрам Аграновский в «Известиях» и «Правде» печатал хлесткие фельетоны… Даром ему это не прошло: не по своей воле и он стал норильчанином.
Материалы Бориса Маркова, Владимира Третьякова и Абрама Аграновского подготовили к печати норильские журналисты Валентина Каюк, Алла Макарова и ставший норильчанином раньше своего героя Сергей Норильский – известный в Норильске репрессированный журналист Сергей Щеглов.
Владимир Третьяков:
«Мы строили медный»
Справка об авторе: Владимир Николаевич Третьяков родился в 1919 году в Ростовской области, окончил 8 классов. Работал шофером в Липецке. В армии с первого дня Великой Отечественной войны. Участник боев под Ельней. Ни в плену, ни в оккупации не был. Арестован 27 декабря 1942 года, приговорен 5 января 1944 года Военным трибуналом войск НКВД Ярославской области к 10 годам исправительно-трудовых работ (ст. 58, п. 10), находился в заключении до 5 января 1954 года , в ссылке до 1955 года. Реабилитирован 30 марта 1960 года за отсутствием состава преступления.
И до сих пор мне часто снятся ужасы норильские, даже фронтовые дни задавив. В Норильске я почти пять с половиной лет находился в заключении.
В августе 1948 года из Волгограда пришел наш этап в красноярскую пересылку. И вот погрузка в трюмы теплохода «И. Сталин». В нашем – 500 человек, в другом – 300. Только стоять. В трюме россыпи овса. Жевали все, как сейчас жуют жвачку. Вверху, на палубе – крики, ругань, детский (и не только детский) плач. Это везли в ссылку курских колхозников, тех, которые уже не могли работать за «палочки».
Запомнилась перевозка заключенных в Норильск по узкоколейке – 50 человек в вагоне. Запомнился день 5 сентября – яркий, низкое солнце. Через Нулевой пикет, старый город прибрели к зоне «80-й квартал». Охранники с бранью выкрикивали по алфавиту наши фамилии, обыскивали, отбирали деньги, письма, дорогие нам фото.
Я сперва ходил на работу в Горстрой. Потом начали строить медный завод. В зону из других лагерей приходили этапы. В январе 1949 года мы получили «статус» государственного особо режимного, и каждому дали свою букву и номер.
Меня «замаркировали» В-804. Номера нашивали на спинах одежды, впоследствии «красиво» рисовали краской.
По каким признакам нас, тысяч 25, собрали, не имею представления, но думаю – да и по себе чувствовал - убить хотели морально человека, дать понять, что ты - враг народа, фашист: на спину номера, на окна решетки, на ночь замыкали…
В начале 1949 года всем были розданы башлыки, сшитые из шинельного сукна. И вот на разводах, утром и вечером в 7 часов, стоят десятки бригад по колоннам (было шесть колонн), все одинаково одеты – в бушлатах, подпоясанных чем бог послал, и в башлыках. Словно сказочные богатыри. Зеки шли на очередной «трудовой подвиг». Были и ударники, и рекордисты.
Бригады, перевыполнившие норму, шли впереди колонны, неся щиты «молний», например: «Бригада землекопов №125 Шебалкова выполнила план на 105 процентов», Бригада за это премировалась двумя или тремя посылками, Делалось это оперативно. Одна посылка – это пачек пять махорки, два килограмма крупы (овсяной). К возвращению с работы бригадникам уже и каша готова, и селедка, и махорка.
Андрей Шебалков – бывший Герой Советского Союза, капитан-разведчик, из Пятигорска. Инкриминировали ему анонимный террор, статью 58, пункт 8. Однажды я пошел с ним на лагерную почту получать посылку, это было в 1950 году. В посылке оказались и два десятка шелковых платочков с вышивкой «Герою Советского Союза, депутату Верховного Совета». Платочки те изъяли, конечно. Обидно было то, что заставили его жену отказаться от него, прислать в лагерь развод-отказ…
Трудно было поверить в то, что в заключении находился Герой Советского Союза. Но нашлись документы, подтверждающие этот факт. В архиве НГМК хранится личное дело: Андрей Георгиевич Шебалков, 1921 года рождения, уроженец Ставропольского края, участник Великой Отечественной войны с июня 1941 года по май 1945 года, затем по 1948 год работал управляющим коопстройторгом Воронцово-Александровского района Ставропольского края. 11 апреля 1948 года арестован и осужден Особым совещанием на 10 лет. Срок наказания отбывал в 21-м лаготделении Норильского исправительно-трудового лагеря. Освобожден досрочно 14 июля 1954 года. До сентября 1955 года работал машинистом грейферного крана на медеплавильном заводе. 1 сентября 1955 года взял расчет «в связи с разрешением ему выезда из Норильска к семье».
Разыскать сведения о присвоении А.Г. Шебалкову звания помог коллекционер Н.П. Попов. Среди собранных им материалов о Героях Советского Союза нашлась книга Ставропольского издательства «Их имена никогда не забудутся» (1969 г.), к тому же вышел из печати и как раз появился в Норильске второй том справочника «Герои Советского Союза».
Помощник командира пешей разведки 12-го Гвардейского танкового корпуса. Участвовал в боях на Центральном фронте, под Сталинградом, на Курско-Орловской дуге, дошел до Берлина. Четырежды ранен, в последний раз – за два дня до Победы. Совершил немало боевых подвигов, особенно отличился в ходе Висло-Одерской операции. Звание Героя Советского Союза ему присвоено 24 марта 1945 года.
Справочные издания рассказывают о том, как сложилась его судьба дальше: работал на гидростанции в Зеленокумске, слесарем на заводе «Электроаппарат». К сожалению, говорить об этом приходится в прошедшем времени: Андрей Георгиевич Шебалков умер 17 июня 1980 года. – А.М.
Медный завод мы строили меньше года. Дымовые трубы клали за месяц каждую. В сентябре 1948 года было на территории всего два склада, контора и незаконченный механический цех. А 21 декабря 1949 года, к 70-летию «великого вождя и друга всех народов», дали первую черновую медь. В невероятно короткие сроки построены шихтовый корпус, плавильный и электролитный цехи, выкопан котлован под озеро, что напротив вокзала. В нашей зоне, четвертой, находилось более восьми тысяч человек, работали на стройке 256 бригад. Выходных не знали.
Потом мы в газетах читали приветствие «великого вождя» - не нам, конечно, а трудящимся Норильска и его руководителям. Нас же после пуска завода оделили махоркой и обедом, состоявшим из гречневой каши и большой порции трески.
После пуска завода его эксплуатировали «бытовики» - заключенные, сидевшие по бытовым статьям. У нас же, строивших завод, были люди только с 58-й статьей и ей соответствующими. Были и КРД, и КРА (контрреволюционная деятельность, контрреволюционная агитация), и еще черт знает что. Контингент многонационален: китайцы, японцы, корейцы, финны, немцы, поляки, венгры, румыны, жители Прибалтики и другие.
У каждого на нарах была табличка: статья, срок – начало и конец. Последние сроки освобождения я видел «1975»…
Были у нас разные зеки. Живет в Норильске Костя Кузнецов, он от Дудинки до Норильска шел две недели в 1936 году. Он сам из семьи раскулаченных с Урала. При этапировании семьи бежал. Было ему тогда 14 лет (он 1917 года рождения). Он может рассказать о доме геологов, где была первая комендатура. В ней многим заблудшим открывали глаза.
Преступления были порой и казусные. Вот Розалия Шивцик из Ровно. Осуждена в 1951 году в 16 лет. Кто-то у крыльца их дома оправился и использовал газету с портретом вождя. Обвинили хозяев дома: матери дали 20 лет, сестре - 15 лет каторги.
Мария Кочкина из Псковской области принесла из леса тяжело раненного летчика-капитана, сбитого накануне в воздушном бою. Месяца два выхаживала, прятала. Выследил сельский полицай. Забрали обоих - её–то на «поруки» взял полицай, летчика – в концлагерь. Село освободили – Марию судили за донос, предательство. Впоследствии летчик, будучи уже подполковником (он сумел бежать), приехал в село повидать свою спасительницу… Пытался добиться пересмотра дела, хлопотал за неё. Но после окрика – умолк. И лишь после смерти Сталина летчик вновь разыскал Марию – приехал в Норильск с её реабилитацией.
Были в лагере каратели, власовцы. Многие своими «делами» и хвастались. С этими была глухая вражда.
Блатные были на службе у начальства. Были начальники архизлые, ненавистные, например, Никонов, Щербаков, Петров, Ештокин. Последнего я видел и сейчас вижу в Измаиле, подписывается ветераном войны и труда. По их труду и вредность, оказывается, положена. Ештокин мне заявил: «Я вас возил». Ну что ж, кому-то и возить надо было, и «воспитывать». Вообще-то, все мы люди. Ведь кто-то нас разделил на разных – непохожих друг на друга ни деяниями, ни способностями, а собрали под одну крышу…
Освободили меня 5 января 1954 года, дали волчий билет; без денег., без пристанища, без работы – иди куда хочешь, но не дальше Норильска: вечная ссылка. Обязан отмечаться каждую неделю, пока не устроюсь на работу. А на работу без прописки никто не берет – круг заколдован. Пошел к прокурору требовать, чтоб прописали и выдали мои заработанные деньги (с мая 1952 года деньги стали давать у нас в горных лагерях). Прописали меня в ЖЭКе на Нулевом пикете, где-то в бараке, и выдали 700 рублей (а на полторы тысячи сами подписали на заем, только облигации едва ли кто из наших видел). Начал я работать грузчиком на хлебозаводе, потом на базе продтоваров, а с 1959 года стал строителем.
В 1955 году сняли ссылку, выдали паспорта. После первого ранения я был дома в 1941 году и последний раз видел мать. Она умерла в нужде в 1947 году. Было нас у нее девять, четверо не вернулись. Старшая сестра после войны и службы вышла замуж, да вздумала поехать на юг. И получила пять лет по Указу об уходе с работы. Отец – член ВКП(б) с 1917 года, в 1942 году был замполитом минометного полка – вынужден был от меня отказаться, о чем меня уведомило лагерное начальство заранее отпечатанной синей бумажкой. «Отказ» отца действовал до смерти вождя.
Супруга (судьба такая же горькая) из Измаила. Вот так люди и сходились. В 1939-м вышла замуж, в 1940-м году родился сын, в 1941-м мужа взяли в армию, погиб под Одессой. Её в феврале 1945 года арестовали, и осудили на 10 лет лагерей. За что? Мы пограмотнее, чем скажем, эта женщина из Бессарабии, и то не знали, за что сидим. Она же, хоть русская, а читать-писать по-русски не умела: школы-то там были румынские. Следователь ей писал, что хотел. Все подписывала – за это давали свидание с сыном.
Сын вырос в одесской колонии. В 1956 году его отпустили к нам. Жена поехала встречать в Дудинку и не узнала его. А все равно сердце подсказывало, следила за одним парнем. Лишь в автобусе от вокзала сын у нее стал выспрашивать, как проехать на утильбазу (была напротив Круглого озера). «А к кому ты едешь?» - «К маме. – «А кто мама?». – «Решетникова Вера Матвеевна…». Заплакала мать, плакали в автобусе те, кто видел эту встречу, и шофер привез их прямо к нашему бараку.
Больше детей не было. Норильлаг обесплодил. Она тоже реабилитирована в 1958 году. В 1972 году мы уехали из Норильска и – будто что родное бросили. Память о Норильске жутка, а все же в душе остается какая-то вымученная гордость за то, что это мы его построили.
Сейчас бывшие наши норильчане друг для друга ближе родни. Мы видимся, и переписываемся. О пережитом и не вспоминаем – все отболело.
г. Измаил, Одесская обл.
Подготовила к печати А. Макарова.
Дорогие наши читатели, поддержите наш канал, подписывайтесь, отмечайте лайками! Спасибо вам за то, что вы с нами!