Становясь взрослыми, мы начинаем ждать. Интуитивно мы понимали, что такое любовь задолго до того как впервые испытали ее. Мы знали, что это связано с чувством глубокого понимания и, наконец, возможности сказать что-то без страха осуждения или порицание. Любовь была заговором двух человек против всех остальных, слишком глупых или свинцовых чтобы понять "это", истинную природу живых существ. Это значило до безумия восхищаться кем-то и осознавать, что этот кто-то так же восхищается тобой, до такой степени, что вместе вы можете сделать все что угодно, по типу засунуть палец в его рот и попросить укусить как можно сильнее. С самого начала мы предполагали, что любовь - это лучшее, что есть в жизни, и мы не заблуждались. Во имя любви мы совершали невероятные поступки. Мы делали куда больше, чем, возможно, хотели бы. Мы покупали яркую одежду, мы задумывались о своих волосах и беспокоились о прыщах, мы пили много разноцветных коктейлей, мы оставались до раннего утра в незнакомых частях города, в спальнях людей, с которыми не стоило бы пересекаться, но это все, в некотором смысле, давало нам толчок вперед Мы соглашались на свидания с неприятными людьми, потому что не хотели казаться скучными или вырасти слишком отстраненными. Это не всегда было правильно, на самом деле, это почти всегда было плохо, но мы подбадривали себя и говорили себе, что в итоге все будет нормально, как нас все и заверяли. Но время шло, десятки лет проходили мимо. Мы попадали в крайне неприятные ситуации, которые на первый взгляд казались чем-то похожим на любовь, но на самом деле ничего общего с нею не имели. Мы долго пытались встать на ноги и идти дальше. И в какой-то момент мы начали понимать то, что до сих пор наводит на нас жуткий страх и приходит, скорее всего, поздно ночью, потому что днем о таких вещах думать трудно: а вдруг любовь, несмотря на все наши усилия и осознания, так никогда и не придет к нам? Мы умрем, так и не познав любовь, о которой так мечтали. Причин этому очень много и они все до ужаса банальны. Потому что у нас слишком трудное прошлое, потому что нам не достает доверия; мы слишком уродливы; мы чересчур неуверенны; нам не попадаются нужные люди; мы слишком невезучи; надежда кажется неоправданной. Но чем больше мы стараемся - как никогда отчаянно - у нас не получается. Это просто не работает для нас. Эта великая и ужасная правда может исходить из объективно довольно безобидного разочарования: возможно, еще одно свидание закончилось паршиво, несмотря на весьма обнадеживающее совместное поедание десерта, или еще один человек, который так и не перезвонил. Он, ангел смерти из мира романтики, и предположить не мог, что он натворил, и определенно он этого не хотел (мы не можем его ненавидеть, к сожалению), но своим недостатком страсти он привел нас к мысли, которая теперь угрожает лишить нас рассудка. За закрытыми дверями, эти сцены не кажутся такими уж красивыми. Слава Богу, что есть возможность уединиться и защитить мир морали от сцен, которые нужно как можно скорее забыть. Потом последуют часы ничтожного отчаяния: слезы, горькие обличения все и вся, жалость к себе и громкие скандалы - это слишком, я больше не выдерживаю, это величайшая несправедливость. Ночью мы пробираемся через стены надежды. Мы собираемся покончить с собой. Он пожалеет, он будет скучать по нам. Но, конечно, мы не будем заниматься глупостями. Мозг просто делает свою работу, приспосабливаясь к еще одному зияющему разрыву между тем, как нам хочется, и тем, как все ужасно на самом деле. Мы успокаиваемся. В конце концов, мы существа, которые знают, как можно умереть. Мы думаем, что не умеем, но все равно делаем это, несмотря на всю жестокую ярость. Мы можем переварить практически любой исход. Мы говорим себе, что не сможем смириться с неспособностью говорить или потерей кишечника, но потом врачи говорят нам, что случилось, и нам приходится мириться с капельницей и баллоном и возможностью общаться, только моргая глазами. Это всегда лучше альтернативы. Конечно, мы боремся с катастрофической нехваткой любви. Наступает рассвет, холодный и суровый, но все же обнадеживающий своей неподкупной мрачностью. Мы заправляем кровать, смываем с лица разочарование и поднимаемся. Есть несколько утешений. Прежде всего, разъяренное и злобное отрицание, пошло к черту все сущее и все те, то торгует сентиментальной чепухой, которая не имеет ничего общего с реальностью. Есть определенный вид произведений искусства, созданный непоколебимыми гениями-реалистами, пережившими столько же одиночества, сколько и мы, которые заранее поняли нашу грусть, такими убитыми горем мастерами, как Бодлер и Леопарди, Пессоа и Паскаль, которые могут выразить нашу маленькую домашнюю печаль в могущественных трансцендентных терминах и побуждают нас к самому достойному сожалению. Они тоже это испытывали, и самыми абстрактными способами они как бы говорят нам "я понимаю".И мы обретаем друзей, не тех, которые могли бы спасти нас от одиночества, но с которыми можно о нем поговорить. Мы не можем помочь друг другу напрямую, мы больше похожи на группу умирающих в хосписе, которые не смогут избежать кончины, но хотя бы знают, что не одиноки в этом. Мы начинаем лучше разбираться в статистике - это нормально для несведующей группы вроде нас. Мы принадлежим к важному меньшинству в совокупности страданий рода человеческого. Отсутствие любви было нашим главным бременем, горе, затянувшееся от юности и до конца наших дней, проблема, которая должна была решиться, но осталась нерешенной. На нашем тайном могильном камне должно быть написано: "Для него не сработала любовь так, как должна была" - эпитафия, чтобы напугать детей и успокоить эмоциональных преемников. То,что должно было быть лишь периодом, обернулось тем, что нас определяет: что мы мечтали о любви, но она так и не пришла - правда, оттого еще более спасительная, что выражается она с редким спокойствием и неустрашимой честностью.