Этот проект ждали еще с тех времен, когда он назывался "Радегунд". Терренс Малик обещал вернуться к нарративам, а история, на которой был основан фильм, обещала невероятные масштабы драмы и человеческой силы. Потом случились Канны и - самое удивительное - затворник наконец вновь показал свое лицо. Что-то тут было нечисто - никак, возвращение в форму после ряда фильмов, где по общему мнению не было ничего, кроме формы?
С одной стороны, безусловно. По меркам Малика это очень внятный фильм, в нем есть и мощные идеи, и сложнейшие дилеммы. Каждый раз, когда мы готовы обвинить Франца в излишней упертости во вред всем окружающим, вдруг вспоминается, в чем, собственно, конфликт, и становится неловко за такие мысли. До определенного момента, условной точки слома. Позиция Франца постепенно становится нерушимым принципом, и нужно отдать Терренсу должное - в менее уверенных руках отказ от компромисса выглядел бы безрассудством, ребячеством или, что еще неприятнее, крайней степенью мазохизма (да и садизма тоже). А здесь вся соль в том, что этот "маленький" акт героизма, даже если отделить его от христианской морали (о которой еще будет пара слов), становится громогласным утверждением необъятной силы духа тех, кто противится злу, не вступая с ним в открытую конфронтацию. Античеловеческая система не сможет победить, пока жив Человек. Физическая смерть в этом случае не так значительна.
Возникновению вопросов это, правда, не мешает. Во-первых, кино, разумеется, безумно красивое - где вы видели иного Малика? Но когда этой красоты на три часа, и некоторые сцены, по традиции, являются медитацией на божественное в природе и природное в Боге, свежее дыхание гор потихоньку начинает удушать. Не говоря уже о застенках. Во-вторых, христианский угол слегка режет, когда выше человека начинает становиться идея. Христианство одержимо идеей великомученичества, и из-за этого часто кажется, что земная жизнь вообще не имеет значения, ведь есть вещи поважнее и повыше. Понятное дело, это одно из основных положений религии, и у Терренса почти соблюден баланс. Но только почти. Если у того же Марти в "Молчании" во главу угла ставились все-таки люди, и идейно фильм заметно выигрывал у классических историй о христианстве и мучениках - они никогда не теряли человеческого лица - то Франц Егерштеттер, официальный блаженный, порой воспринимается как откровенный небожитель, просто ожидающий освобождения от земной плоти. Справедливости ради, это происходит нечасто, но все-таки драма Фани работает лучше, и ее подвиг вполне сопоставим с мужниным. Она - новая жена Сталкера, уходящего совсем не в ту Зону, и ее линия в фильме наиболее сильна. Собственно, она и занимает довольно много времени, и это хорошо. Не похоже на критику, правда? А теперь вернемся к первому пункту - фильм идет три часа, а нарратив занимает от силы половину этого времени, и следить за ним иногда физически тяжело. Подход, безусловно, интересный, и оформлен талантливо, но голова идет кругом, как от кислородного голодания, и ближе к концу вызывают гримасу боли фразы вроде "приговор вынесли, но еще не утвердили", и мучительную улыбку - "после того, как все закончится, мы поймем, зачем это было нужно". Если это такой юмор, я снимаю шляпу.
От раннего Малика здесь, по сути, только присутствие внимания к рассказываемой истории. В остальном это полноценно поздний этап, и по форме, и, на самом деле, по содержанию. Он все еще глыба, с присутствием которой не считаться нельзя. Но чище всего он был в самом начале, когда в его руках была простая история, молодость и красота, в которой божественное появлялось само собой, из человеческого.