Вся наша история под российской империей, кажется, прошла под знаком этого слова, этого образа.
Сермяга
Простое, деревенское, самодельное, грубое сукно, чаще всего некрашеное, и длиннополая верхняя одежда из него, то ли плащ то ли пальто, которое официально называлась сукмана, но неформально – точно также, сермяга. Почти что униформа крестьянства и мелкой шляхты, которую именно поэтому и называли” шарочковой " – ведь естественный цвет сермяги серо-коричневатый.
В ”Дневниках квестора" Игнация Ходьки шарочковая шляхта, съехавшись из своих околиц в Ушачи на сеймик “потусоваться” с сильными мира сего, почувствовать свою якобы востребованность – задешево продать голоса - переодевается не несколько дней в мундире из состава пана воеводы.
Чтобы потом снова вернуться в ежедневный, шарочковый, сермяжный мир.
А потом для Речи Посполитой наступят Судные дни, и ее сильные и богатые люди будут судорожно спешить, пытаться что-то сделать, чтобы спасти от агонии государственный организм, и редкий честный и чуткий человек среди них, равнодушный к роскоши, переодевающийся в сермягу, чтобы обрести привязанность всей той огромной многомиллионной шарочковой массы.
Хотя было уже поздно, Костюшко проиграл.
И следующие 125 лет пройдут в борьбе бывшей и новой государственных элит за доверие и симпатии сермяги. Кто больше убедительно сыграет роль символического Сермяжника, тот и сорвет “куш”, тот и получит, в конце концов, желательную власть. Обращения к сермяжности будут делаться все более частыми и все более пламенными, хотя, кажется, так искренне и талантливо как Костюшко, эту роль не сыграет больше никто.
Калиновский в "Письмах из-под виселицы", призывая к серой ежедневной органической работе, напишет:
"Работа здесь сермяжная, для того чтобы была выгодна, должна быть так искренне и просто, как то сердце, что бьет под сермягой, как тот ум мужицкий, что не перебирает, когда делать надо".
Кстати, одна из прозвищ Калиновского была Василий Свитко.
Право на нее он заслужил, когда "ходил в народ" в 1861-1862 годах, когда, по подсчетам Василия Герасимчика, он больше полугода путешествовал по наднемонским деревням Гродненщины, перебиваясь разным случайным трудом, стараясь понять коллективную крестьянскую душу.
А "свитка “ - это фактически синоним”сермяги".
После освобождения от крепостничества и стремительного развития промышленности люд посполиты все меньше носил ту сермягу, но идеологи народности как будто того не замечали. Чем дальше, тем больше обращение к сермяге как к сакральному образу становилось все более пламенным и притом все более двусмысленным. Ритуальная “сермяжность "достигла наибольшего накала в предреволюционных стихах Янки Купалы, который напрочь отождествляет себя с" сермяжным народом”:
Цёмны народ мы сярмяжны.
Б'ёмся, працуем слёзна, крывава,
Едзе па карку нам кажны…
И еще:
Глянь на нашы хаты, вёскi
На шнуры, на край,
На народ зiрнi сярмяжны,
І тады пытай.
Столькi тэй крывi чырвонай,
Столькi слёзных рэк
Разышлося, разлiлося,
Крыўда з веку ў век.
И все-таки кажется, что самой искренней и честной из всех наших литературно-публицистических сермягов была именно скромная, и реальная сермяга Костюшко. Одета в нужный момент без лишней риторики и пафосного надрыва. А по мере возрастания накала сермяжных страстей мы лишь отдалялись от этого простого и органического идеала. При более благоприятной экономической и политической конъюнктуре уже отца Калиновского, фабриканту, в смысле – его поколению, удалось бы полностью переодеть люд посполитый в фабричную одежду, как это и произошло на Западе. А так получилось, что момент триумфа” сермяги " символической совпал с исчезновением сермяги физической. И следующий шаг распада устаревшего смысла, сделавшийся общим место в речах демагогов-это уже” великая сермяжная правда " псевдо-интеллигента Васисуалия Лаханкина.
Автор Алесь Белы.
Оригинал статьи на нашем сайте: https://gazeta.arche.by/article/387.html