... он сжал ее руку так крепко, что она испугалась:
- Тебе больно? Принести таблетки?
- Нет, - он улыбнулся, - уже не больно. И его смятое возрастом и болезнью лицо разгладилось и растянулось в такой знакомой озорной улыбкой, что сердце Антонины забилось чаще, а ногти впились в ладони. Она забыла, что перед ней умирающий одинокий старик, забыла, что сама давно не девочка, и не думала о том, что этот кокетливый взгляд, возможно, выглядит нелепо. Она знала, что сейчас услышит слова, которых ждала всю свою жизнь, но почему-то ей захотелось закрыть ему рот руками, или бежать без оглядки, оставить все, как есть, но она не пошевелилась. Невольно наслаждаясь тем, как оглушительно грохочет сердце, развивая странное тепло по всему телу.
- Я никогда не говорил тебе, его голос то и дело срывался на хрип, но он продолжал - теперь мне уже не быть отвергнутым, ведь умирающих нельзя обижать... А ведь я всегда тебя любил, Тоня. Как только увидел, понял, второй такой нет. Но я все же не сдавался, искал, всю жизнь искал, сколько баб перебрал, и ни одну счастливой не слелал, все тебя в них искал, и сам счастлив не был, а что в итоге? Кто у моей постели в последний час? Ты, Тоня, не думай, что я слабак и трус, легко, думаешь, было с Гришкой тебя видеть? Так и хотелось порой вмазать по его довольной роже, когда он Тонечку свою нахваливал. Но дружба - это святое, мы с детства с ним, ты знаешь... я б Гришку не предал. Да и тебе я на что, когда такой муж у тебя... так и прожил жизнь, греясь у чужого огонька. А, когда помер Гришка, первая мысль о тебе была! Что теперь-то уж, может, и мне перепадет немножко счастья под старость лет. Пришел к тебе, рубашку три раза переодевал, старый дурак. Как же ты плакала, как горевала! Так я противен сам себе стал, что решил тогда: не достоин я тебя, и Гришкиной дружбы не достоин был. Тогда и решил: оставим, как есть. Друзья, так друзья.
Долгий монолог утомил его, он закрыл глаза и поднес ее руку к губам. Но она неожиданно резко отдохнула руку. Он посмотрел на Антонину, ее глаза пытали гневом.
- Не трус, говоришь? Не слабак? А кто же ты тогда? Старый дурак, вот ты кто! Он только услышал, как хлопнула входная дверь.
Антонина летела по лестнице на крыльях своей ярости, она упивалась счастьем от того, что любима, гневом от того, что решил за неё, болью от того, что, не успев обрести, уже теряет его... В тот момент душу пожилой женщины терзали такие юные и такие страстные порывы, что ей было сладостно и страшно и немного стыдно. Ветер растрепал ее безукоризненно собранную причёску, которую она неизменно носила последние сорок лет, духота и возбуждение заставили растегнуть несколько верхних пуговиц на рубашке. В этой разрумянившейся, немного растрепанной, мгновенно помолодевшей женщине сложно было узнать безупречную, сдержанную, собранную Тоню. Отдышавшись, она решительно зашагала назад к подъезду. Слишком много времени они потеряли, больше не потеряют и минуты...
Следующие четыре дня Тоня не выходила из его квартиры, не собирала волосы, не сервировала стол, не мыла полы дважды в день, не смотрела вечерние новости...
Они валялись на диване и жевали бутерброды, они смеялись, как подростки, и держались за руки. Они проживали непрожитую жизнь день за днем, не спеша. Они задернули шторы и не вспоминали о времени. Эти дни были далеки от реальности, от быта, от здравого смысла, от нормы и стыдливости. Они были яркой, безумной вспышкой, проявившей важное и скрыв ненужное. Разделив ее жизнь на реальную историю и ее негатив...
Эти дни она сохранила глубоко в душе, для одной себя. Даже воспоминаний о них хватило, чтобы никогда больше не делать правильную причёску, не вешать ярлыков, готовить на завтрак бутерброды в ночнушке и громко петь. Она стала любимой бабой Тоней, с которой никогда не бывает скучно.
Иногда она задумывалась, как могли уместиться на одних весах целая жизнь длиною в 70 лет и четыре дня на диване умирающего мужчины? Но жизнь больше не казалась ей логичной, понятной и скучной. Она теперь была посвящена в самую великую тайну мироздания: смысл только один - быть счастливым. Жаль, что она открылась ей так поздно, лучше поздно, чем никогда) А на сожаления у неё больше не было времени.
