В то лето вернулся Костя Куликов в Воздвиженье из города, куда отправлял его отец к какому-то дальнему родственнику для обучения сапожному ремеслу.
Ремесленная наука впрок парню не пошла, а вот на курсы политграмоты записался, вскоре и в комсомол вступил. И в село родное, вроде бы и не как изгнанный за лень и не способность к учению возвращался, а с поручением создать комсомольскую ячейку. Предполагалось, конечно, что Костя её и возглавит, но тут его быстро поставил на место (был Костя, все знали-помнили, парнишка довольно непутёвый) сын местного коммуниста Савелия Козырева – Серёга. Впрочем, Козырев, Костю (по-деревенски "Коську"), сделал как бы своим заместителем, а всех приятелей своих в комсомол "записал".
Вскоре решили Воздвиженские комсомольцы и Красный Берег своей работой охватить, стали в Ивановку наведываться, молодёжь агитировать. Сначала повесили объявление на конторе коммуны с приглашением молодёжи на "комсомольскую маёвку".
Пришли ивановские ребята вечером на берег, на маёвку – с батогами.
- Ну, чё, помаёвничаем? – спросил Воздвиженских агитаторов ивановский "атаман" Лёха Могуничев. И быть бы комсомольцам битыми, если бы не вступился за них тогда Василий Игнатьев. Интересно стало ему, как это, давно знакомые Воздвиженские парни стали вдруг какими-то комсомольцами, а они, ивановские, что, хуже? Да у него, Василия, отца недавно в партию приняли!
Так и стали собираться на "маёвки" (хотя дело было уже в июле-августе) на берегу реки, у костра.
Обычно начиналось всё с того, что Костя читал последнюю привезённую со станции газету, рассказывал что-нибудь из того, что помнил с курсов политграмоты. Потом пели даже "Интернационал" и другие революционные песни, которые знали.
Их за эти "маёвки" и поругивали, конечно, время-то сенокосное, да и мало ли дела летом в деревне… Впрочем, собирались "комсомольцы" не чаще раза в неделю, в остальные же дни были они обычными деревенскими парнями и девчатами и жили обычной им с рождения жизнью.
… Был день в середине августа, который называли в Ивановке и округе "Марьин день". В этот день собирали всегда на угоре у камня "канун", жгли костры, пели песни, трапезничали…
Впрочем, давно уже только девки в тот день к камню бегали, хоровод водили, ну за ними, конечно, и парни …
Вот и в тот август на Марьин день, собрались девки на канун, с ними и малышня деревенская увязалась.
У комсомольцев же своё собрание.
- А чего, парни, пошли девок-то погоняем. Канун же седня, Марьин день… - сказал кто-то.
Костя Куликов и уцепился:
- Если мы, товарищи, боремся с религиозными предрассудками, то и с этим Марьиным днём должны бороться! Праздники у нас свои – большевицкие!
- Верно! – откликнулся Серёга Козырев. – Айда, товарищи комсомольцы!
- Куда, на канун что ли?..
- Камень скидывать! Под корень дурман религиёзный! – Серёга уже тоже от Коськи словечек умных поднахватался.
И человек пятнадцать воздвиженских и ивановских комсомольцев сорвались и весело побежали к угору.
Козырев ещё местных по домам направил – за топорами. Парень он был смекалистый. Те мигом слетали. Правда, с топорами лишь двое вернулись, ещё у троих старшие дома были, не разрешили топоры взять.
Поднимаясь к макушке угора, вырубили рычаги и слеги…
Когда девушки к камню поднялись, там уж вовсю работа шла…
И будто охнула земля, освобождённая от вековой тяжести, но не радостный был тот вздох и не все его услышали…
- Чего делаете-то, ироды! Где же нам теперь гадать-то?! – первой заголосила на парней Санька Игнатьева, самая бойкая из девчат.
Камень застыл, приподнятый рычагами…
- Ещё подадим!.. Девки, ну- ка!..
- Ну, уже ли так, и пропади оно пропадом! – первая же Санька рядом с парнями за рычаг и ухватилась.
И камень снова тронулся, приподнялся и, наконец, с нарастающим громким шорохом, как огромное животное перевернулся на бок и заскользил по склону, на бугорке подпрыгнул и ещё перевернулся и ещё быстрее заскользил к воде…
И смотрели на его падение с ожиданием чего-то страшного, что должно случиться вот-вот. И никто не видел, как с вершины сосны бесшумно снялся филин, сделал круг над поляной и, то ли улетел в лесные заросли, то ли растворился в сгущающемся сумраке. Камень достиг воды и встал, причём, почти повторив своё положение на бугре, тем же боком вперёд, рукотворным углублением кверху…
- Вот так! Ну, что – давайте-ка костерок! Здесь и собранье комсомольское проведём.
И уже не думали о камне, о каком-то "кануне", все и девушки и парни собирали сушняк для костра, тут же и малышня крутилась, которую старшие пытались да не могли прогнать… Взвизги и смех по заросшим кустами и лесом склонам угора.
… То ли туда уголек отлетел, то ли что – за поляной, вниз по угору, занялся мох (лето сухое стояло), уже к кустам огонь подбирался. И у всех на глазах вдруг факелом взвился куст, и огонь уцепился за нижние ветви деревьев…
Да еще и травы сухой было много – тут никогда не косили и не пасли, сушняк палый, листва…
- Туши! Рубахами закрывай! – первым опомнился Серёга.
И все, кто как мог кинулись затаптывать огонь, накрывать его рубахами, скидывать к воде тлеющие сушины… И походило всё это на дикий яростный танец – люди и их тени метались в языках пламени, сталкивались, вскрикивали.
А из глубины леса и от реки поднимались, выходили и вставали, глядели на яростно пляшущих людей бесплотные белые фигуры, но никто из девок и парней их не видел.
… Наконец загасили огонь.
- Не говорить никому, - предупредил всех Серёга, отирая сажу с лица.
- А не надо было камень трогать! – кто-то из девок крикнул.
- А то не увидят, вон – все как черти грязные, - ещё кто-то рассудительно сказал.
И Серёга махнул рукой:
- Айда, братва, купаться! Девки, пошли с нами!
- Ещё чево – лешой! Жаба тебе на грудь!
Костя Куликов склонился под кустом на краю поляны над своей растоптанной гитарой, сдерживая слёзы, ощупывал то, что осталось от неё, и понимал, что инструмент испорчен безнадёжно.
Парни все к реке побежали, и оттуда вскоре понеслись уханье и смех. А девки пошли к деревне, но тоже, там, где прибрежные ивы были погуще, к реке свернули…
- Ой, чё и скажу…
- Матка дак убьёт…
- А вода-то тёпла-а-ая!..
… - Поломали? – услышал Костя голос позади себя, обернулся – Санька Игнатьева.
- Ну… - голос его дрогнул.
- Ты… не расстраивайся. Ой, чего на руке-то у тебя? Кровь?
Костя и сам только сейчас увидел, что левая рука его располосована, видно сучком от какой-то сушины…
- Обмыть надо, перевязать, пошли… - И Санька, сама дивясь своей смелости, потянула парня к реке, но не туда, где плескались все остальные и не в сторону деревни, а по за кустами к тихому берегу. Костя покорно шёл за ней. И оба думали, что сердца их стучат предательски громко…