Заметки.
Гениальный богослов XX века, старец архимандрит Эмилиан (Вафидис). Человек, который сыграл ключевую роль в возобновлении духовной жизни на Святой Горе Афон, он был игуменом монастыря Симонопетра. С него началось возрождение афонской традиции внутреннего делания, которое по сей день налицо. Он никогда ничего не писал, все его труды представляют собой расшифровку его бесед и проповедей, но когда начинаешь их читать, происходит шок: насколько, с одной стороны, он укоренен в традиции святоотеческой и насколько легко он богословствует, не боясь каких-то границ.
Я не могу назвать ни одного другого богослова, который бы совмещал в себе эти две стороны. Потому что, с одной стороны, очень часто человек, который решает богословствовать, он выходит в искусственное построение каких-то своих моделей, которые, естественно, легко вылетают за границы православного Предания. Человек, который боится выйти за границы Предания, он зажат, и в нем не чувствуется этой легкости полета духа. Так вот у Эмилиана есть и то и другое.
Особенно меня потрясли книги, обращенные, казалось бы, к совершенно узкой касте внутри Церкви – это монашествующие. Толкования подвижнических слов аввы Исаии или Макария Великого. Как говорится, более специализированной аскетической литературы едва ли можно найти. А он просто комментирует. Что значит комментирует? Он зачитывает одно правило, и после этого рассказывает, то есть перелагает его в применении к сегодняшнему моменту вот к этой братии, которая его окружает. И это потрясающе. Я, человек семейный, не имеющий к монашеству никакого отношения, я читаю и просто в полном восторге, думаю: как же это так он может писать?
Условно говоря, он, пишет, что монашество – это жизнь с другим. У меня глаза на лоб вылазят: что значит? Я всегда читал во всех книжках, кто такой монах – «монос», «монахос» – это значит один, человек, который... Он говорит: нет, говорит, ребята, нет, монашество - это жизнь с другим. Под другим имеется в виду другой с большой буквы. То есть тот человек, который в твоей жизни после Бога становится на втором месте. Если женатый человек понимает, что это да, это вот вторая половина, твоя семья – это тот самый точильный абразив, об который тебя обтачивает. Так у монаха то же самое, только у него духовник. И когда понимаешь, что нормальные отношения между монахом и духовником это такие же, как отношения внутри семьи, то все остальное становится на свои места. И вот эти советы, когда он пишет, что в первую очередь надо сделать монаху после того, как он, условно говоря, проснется...
Вот как вы думаете, что должен в первую очередь монах сделать после того, как он проснется?
Он говорит: надо навестить болящего. Вот ты проснулся – в первую очередь подумай, кому ты можешь принести кусочек тепла и кому сейчас хуже, чем тебе. Понимаете, вот это такая сосредоточенность на ближнем, это просто я бы сказал, влюбленность в ближнего, она у него сквозит сквозь все его труды. То есть для него другой человек - это не ад, это не проблема, это какое-то невероятное поле для творческой деятельности.
И именно в этом он видит монашеское, ну не просто условие, а как бы полигон для духовного возрастания. Я все это читаю и думаю: подождите, да причем тут монахи, монахи вообще ни при чем. Это же вот, пожалуйста, переноси в семейную жизнь.
Радуйся, когда приходишь домой, видишь там кислые лица твоих домочадцев, подумай, чем ты их можешь подбодрить, вдохновить.
Оно работает там и там. И вот поэтому для меня труды отца Эмилиана являются своего рода камертоном православной духовности. Почему, потому что в них разлита любовь. И эта любовь, она не сюсюканье, не какая-то там вседозволенность или потакание, эта любовь как искусство возделывания посредством другого человека своей собственной души, ее способности быть приемником Божественной любви и Божественной благодати.
Это богословие, чистое богословие.