В тот день Аркадий провёл больше десятка допросов. Согласно указу, формировали грузовой состав, который перевезёт осуждённых подальше из этих мест. Их, кулацких выродков, ждёт сибирская тайга. Что же, Аркадию Семёновичу такое решение высшего начальства было понятно и приговор за приговором он приводил его в исполнение. Его не трогали ни стенания женщин в стенах этого кабинета, ни ярость, ни скупые слёзы мужиков. Состав должны были отправить через неделю, а за это время приказано выявить и арестовать всех, кто попадает под статью о ликвидации хозяйств зажиточных крестьян.
Уже вечерело, когда в его кабинет ввели женщину невысокого роста. Она шла с опущенной головой, из-под серого платка с розовыми мелкими цветочками выглядывали тёмные волосы, руки сомкнуты за спиной. Аркадий кивнул красноармейцу и тот вышел, тихонько притворив за собой дверь. Арестантка стояла - тихая, казалось, она боялась вздохнуть. Аркадий Семёнович, презрительно хмыкнув, подвинул к себе документы и, взглянув ещё раз на склонённую голову арестованной, пробежал взглядом по строчкам, изучая её "дело". Краска спала с его лица, когда он увидел фамилию и имя:
- Таисия? Ты?
Она медленно подняла голову и на мгновение Аркадий будто перенёсся в свою юность, будто не было долгих лет скитаний и его не понятного брака, будто ничего не было. Да и могло ли быть иначе? Вот она стоит перед ним, она - его Тася. Те же чуть печальные карие глаза, черты лица стали мягче, но это делало её ещё привлекательнее.
- Ар...кадий... - произнесла Таисия, и во взгляде её мелькнула искорка надежды.
Он мгновенно поднялся из-за стола, подошёл к ней, взяв за руки, протянутые ему в доверчивом жесте.
- Прошу, помоги! - срывающимся голосом произнесла Тася, упав ему на грудь, и разрыдалась.
Дальше последовал сбивчивый рассказ о том, как арестовали сначала её мужа, а потом и их с детьми, о том, что они ни в чём не виноваты, что муж её, Василий, трудился честно всю жизнь, никого не ограбил, не обманул. Что есть у них, конечно, помощница по хозяйству, но муж её нанял потому, что Тасе тяжело управляться с четырьмя детьми, один из которых - младенец.
- А Василию грозят расстрелом, потому что когда забирали его, обыскивали дом, портрет Самого Вождя за печкой висел... Что же будет, Аркаша, неужели за это и расстрел? - она оглянулась испуганно, закрыв рот платком. - Помоги, родненький! Куда же я с детьми?
Аркадий отстранился и вернулся к своему столу, задумчиво глядя пред собой. Портрет Иосифа Виссарионовича за печкой... Да за такое... Странно, что не расстреляли сразу. Он сел и принялся читать материалы её дела, задумчиво хмуря брови. Тася молчала, перебирая в руках бахрому платка.
- Тут написано, мельница у вас имеется.
- Да. Но ведь не украли же мы её! В чём же судить, коли мы работаем без продыху?
- Так-то может и так, да не положено, - ответил Аркадий и сам себя в мыслях возненавидел за эти слова.
Через четыре дня мужа Таси расстреляли, а её саму с детьми, как и ещё более трёх сотен семей, отправили поездом в Сибирь.
Аркадий же с той встречи в его кабинете стал сам не свой. Он вдруг стал чувствовать себя, как волк, запертый в тесную клетку. Ему всегда казалось, что его слово имеет вес, что он решает многое. Сейчас же он ясно понял, что не решает ничего. Что голос его ничего не значит и, более того, он сам может пострадать, заступись он за тех, кому выносит приговор.
Эта мысль извела Аркадия Семёновича настолько, что он начал пить. Часто он запирался в своём кабинете и опустошал за вечер графин с водкой, а иногда и два. В один из вечеров ему составил компанию один из сотрудников - приятный человек, который тоже был не прочь выпить. Вот с ним-то, пропустив по паре стаканов, Аркадий проявил неосторожность и высказал вслух смелое своё предположение о том, что власть, быть может, не права? А что если так, и они наказывают ни в чём неповинных людей?
Через два дня, ночью, в квартиру Аркадия Семёновича постучали. Нюра тревожно взглянула на него, а он, ничего не сказав, встал с постели и открыл дверь. Допрос продолжался до утра, а потом его увели и всё, что он запомнил из расставания с женой - её осуждающий взгляд. Только вот... ни этот взгляд, ни камера, в которой он находился уже больше недели, не пробудили в нём раскаяния. Наоборот: впервые в жизни он чувствовал, что всё сделал верно. И не важно, каким будет итог - он был теперь честен с собой. И с Тасей. Может быть, впервые.
Начало здесь
Продолжение здесь
Любовь Милютина