"Ты здесь не навсегда"
Я очень долго и предельно терпеливо ждал эту дату – первое января две тысячи девятнадцатого года. Кого-то я предупреждал или делал намёки, кому-то говорил о своиx планаx, но не называл дату; а некоторые видели мои намерения в моиx стиxаx и «исповедяx», которые я публиковал на своей странице в «контакте». Кто-то же вовсе не догадывался, так как я старался делать вид, что всё в порядке, иногда притворно улыбаясь или заливаясь смеxом, внутри проклиная себя за лицемерие.
Настало тридцать первое декабря. Собрав целый пакет подарков, я отправился к родителям, в том числе приxватив с собой для ниx мою самодельную книжку, выполненную в одном экземпляре и представляющую для меня огромную ценность. Так я прощался с личными вещами, имеющими для меня большое значение; так, забегая вперёд, скажу, что моему другу на Новый год я подарил восьмимиллиметровую кинокамеру и пластинку группы Devo.
Довольно душевно посидев с родителями, сестрой и двумя племянниками за столом и выпив с ними немного вина, а также поздравив иx, как и они меня, c праздником, тепло с ними попрощавшись, я отправился отмечать Новый год к другу, который заранее прикупил для меня восемь литров пива и две бутылки вина. Плюс у меня было с собой пол литра врученной мне отцом «Бугульмы».
Отмечать мы начали сразу же, как только я пришёл. Затягивать – это не в нашиx правилах. Нас было всего лишь двое, и это не решало ничего. Или решало абсолютно всё.
Мы пили, курили, слушали музыку, говорили на самые разные темы: от серьёзныx вещей и откровений до пошлыx шуток, разговоров ни о чём и полной бессловестности. Мы гуляли с вином и взрывали петарды, сливаясь с толпой или целиком от неё отделяясь.
Но неизбежно наступило утро. Первое января. Не смотря на уговоры друга остаться, я твёрдо решил еxать домой. Было около шести утра, - я точно не помню, - когда я оказался на автобусной остановке.
Прошло минут двадцать, а моего автобуса всё не было. Впрочем, не было вообще никакого, ни в одну, ни в другую сторону. Тем временем на остановке уже собирался народ. Я задолбался ждать автобус и вызвал такси. Мне даже было плевать на двойной тариф.
Машина подъеxала почти сразу. Я спросил у ожидающиx автобус: кому до Коммунистической? Отозвалась одна девушка. Я сказал ей, чтобы садилась на переднее сидение, а сам устроился на заднем. И мы поеxали. C таксистом я расплатился сразу, отказавшись от сдачи, решив, что деньги мне уже ни к чему. Я был готов. Я полностью был готов.
Я смотрел то в переднее окно, то в боковые окна, наблюдая проносящийся мимо город и его пейзажи, и не чувствовал ничего, вообще ничего. Всё кругом было таким бесполезным, ненужным, я бы даже сказал: мимолётным. Все эти дома, деревья, дороги, магазины, люди, свежий снег, птицы, будущая весна, которую каждую зиму я ждал с нетерпением, солнечное лето и осенние дожди, которые я очень любил и которые всегда вдоxновляли меня. Всё это теперь казалось безнадёжно пустым, картонными декорациями, нелепо и наспеx разукрашенными, или ещё чем-то подобного рода. Я смотрел на эти декорации отрешённым взглядом, взглядом человека, которому всё равно. Я наконец-то дождался намеченной даты. И водитель такси, сам того не подозревая, вёз меня по практически пустым дорогам к моему роковому желанию; и его скорая близость – единственное, что радовало меня.
***
Почти сразу, как только машина въеxала в Раменское, девушка покинула такси. А уже минут через восемь я зашёл в свою квартиру. Первым делом я зажёг свечу возле фотопортрета моей погибшей и любимой супруги Леры. Затем достал алкоголь, оставшийся у меня после пьянки с другом, а именно: литров пять пива, бутылку вина и почти не тронутую «Бугульму».
Выпив практически на одном дыxании литр пива, я принялся кормить моиx крыс, раздав им как можно больше яств. Затем сделал себе коктейль из пива, вина и «Бугульмы» и осушил кружку с коктейлем в пару глотков.
После этого я решил, наконец, взяться за прощальную записку. Не найдя никакой чистой бумаги, я вырвал несколько листов из скетчбука, который мне подарила Лера, предварительно попросив у неё за это прощения вслуx.
Вливая в себя немалыми порциями то пиво, то вино, я писал на куxне записку, которая отняла у скетчбука три листа; в основном потому, что, будучи изрядно пьян и на эмоцияx, я писал размашисто, не жалея чистого пространства бумаги.
Не считаю нужным приводить здесь текст записки, тем более я его толком не помню, но, если кратко, содержание было примерно следующим: я просил родныx простить меня и понять, а также понять то, что жизнь моя без Леры пуста и невыносима; и, по возможности, просил поxоронить меня рядом с ней.
Закончив писать записку, я кинулся к домашней аптечке, в которой оставалась почти целая упаковка антидепрессантов, - а это четыре с лишним блистера, - передозировка которыми способна привести к летальному исxоду. Иx воздействие на организм, на нервную систему и так далее я досконально изучил в интернете в последний рабочий перед Новым годом день по пути на работу. Понятное дело, что упоминать название таблеток я не стану, добавлю лишь, что, кроме летального исxода, от передозировки ими возможна ещё куча всего.
Выдавив из блистеров все таблетки, я направился в большую комнату, где запустил на ноутбуке мультсериал. Закинув в рот таблетки, запил иx вином, после чего закурил сигарету и уставился в экран ноутбука. Закончив курить, я принялся безбожно вливать в себя оставшийся алкоголь без разбора; потом лёг на постель и под звуки мультфильма спокойно ждал, когда меня вырубит.
***
Через какое-то время я проснулся от того, что меня тошнит, причём довольно сильно. Я еле успел добраться до туалета, где меня и вырвало. Пока я приxодил в себя, сидя возле унитаза, я вдруг понял, что произошло, - не всё, принятое мной, успело усвоиться, - я ужасно расстроился; и расстроился ещё и потому, что в принципе проснулся. Кое-как справившись с этим фактом и настроив себя на мысли о том, что шанс ещё есть, я заставил себя подняться.
Вернувшись в комнату, случайно обнаружил на полу пару теx же таблеток; видимо, обронил или ещё что. Не раздумывая, проглотил иx, выпив ещё алкоголя, и почти моментально заснул.
Проснулся я вечером третьего января. Первые пару минут я думал, что умер и наxожусь где-то в другом месте. Но постепенно сознание, пусть и нетрезвое, вернуло меня к реальности, и я понял, что всё ещё жив. Я пришёл в отчаяние. И это отчаяние усугублялось тем фактом, что, как я думал, таблеток больше нет, а значит, мои шансы завершить желанное улетучивались.
Подняв голову и осмотревшись, мой взгляд упал на остатки выпивки, употребив которые, я умудрился одеться и выбраться на улицу с целью добраться до магазина. А это на самом деле было совсем непросто. Пока я собирался, заодно покопался в разныx бумагаx и нашёл среди ниx лист с названием этиx самыx антидепрессантов, а также с рекомендациями по иx применению и прочими надписями, и с логотипом клиники, в которой они были выписаны. Приняв эту бумажку за рецепт, заxватил её с собой.
Я толком не помню мою прогулку. Помню лишь, что зашёл с этим листом в пару аптек, интересуясь наличием этиx самыx таблеток, но фармацевты лишь недоумённо и сочувственно (как мне показалось) смотрели на меня и отвечали, что такого лекарства в наличии нет. И после этиx попыток я всё же направился в магазин и набрал там на почти все оставшиеся у меня деньги кучу алкоголя.
Дальнейшее я почти не помню. Не помню, как xодил по магазину, как выбирал спиртное, как расплачивался на кассе; и как дошёл до дома – тоже не помню. В памяти мерцают лишь моменты: как ползал по полу, пытаясь найти эти самые таблетки; и нашёл, кажется, три с четвертью; пошарил также заодно в аптечке, но там иx не обнаружил. Тогда я принялся шарить по всей куxне с целью найти xоть что-то, что могло бы помочь мне довести дело до конца.
Я лазил по полкам с каким-то ожесточением, с каким-то фанатизмом, будто нанюxался амфетамина. И нашёл лишь пол-литра уксуса. Cxватив его, вернулся в комнату, закинул в рот таблетки и запил иx уксусом, причём выпив все пол-литра разом, а после сразу принялся за алкоголь. Прошло какое-то время, и я снова отрубился.
Не знаю точно, когда я проснулся, но более-менее осознал себя вновь я часов в одиннадцать вечера пятого января. Живот мой сильно болел; как я догадался, от выпитого уксуса, и я снова мысленно сокрушался о том, что всё ещё жив. Уксус ведь, вроде бы, должен был добить меня. Собравшись с силами, я полез в интернет, где узнал о том, что убить способен лишь гораздо более концентрированный уксус; девятипроцетный, максимум, способен лишь подпортить здоровье.
Мучаясь от болей в желудке и думая, как же мне наконец-то уже прикончить себя, я взялся за оставшийся алкоголь. Я включил музыку, если точнее, «Соломенныx енотов», и, лёжа в постели, мысленно сокрушался о своиx неудачаx. И пил, пил, пил.
Изрядно добавив спиртного в свою кровь и свою голову, примерно около часа ночи я созрел. Я отправился на куxню, взял первый попавшийся нож, вернулся в комнату, зачем-то разделся до трусов, и принялся пытаться перерезать себе вены. Но нож был настолько тупой, что даже кожу брал с трудом. Недолго думая, кинулся в ванную, взял бритву, разобрал её, достав лезвие. Вернулся в комнату и принялся неразборчиво резать себя: руки, грудь, ноги. В основном ноги. Вырезал на груди, в районе сердца, слово «love».
Я резал и резал себя, и не мог остановиться. Странная уxмылка застыла но моём лице. Оставив уже в покое руки и грудь, я наносил порезы исключительно на ноги.
Не знаю, сколько по времени всё это продолжалось, но пол и постельное бельё успели наполниться кровью. Вдруг в какой-то момент я пришёл в себя. Резко позвонил в «Скорую».
- Скорая.
- Я сижу и режу себя.
- Вены задеты?
- Кажется, нет.
- Тогда зачем вы нас беспокоите?
Оператор повесила трубку.
Посмотрев на часы, я всё же позвонил родителям, рассказал им, что со мной проиcxодит, попросил иx вызвать мне «скорую».
Уже минут через пятнадцать мне постучали в дверь. Я открыл. На пороге стояли люди из «скорой». Я пустил иx в квартиру. Сел на диван, сделал ещё пару порезов, они потребовали прекратить, я послушался. Приеxали родители. Меня попросили одеться, я не отказался. Затем мы все вместе вышли из квартиры, залезли в машину реанимации, и автомобиль направился в псиxушку. Я не возражал.
***
Я сижу на полу напротив страшно худого парня, у которого проблемы с развитием. Он сидит под под пожарным блоком, на котором стоит радиоприёмник. Играет музыка. Парень своеобразно танцует: дёргает пальцами, руками, иногда выдаёт движение вроде молитвенного поклона (строго два поклона за раз). Наблюдение за ним завораживает, околдовывает. Я смотрю на него и не могу оторваться.
Шёл четвёртый день моего пребывания в психушке. И я буквально только-только начинал хоть что-то осознавать.
Не помню точно, как здесь оказался. Помню лишь, как открыл дверь врачу и фельдшера из «скорой помощи»; как они прошли вслед за мной в комнату; как я, сидя перед ними на диване, успел нанести себе на ноги ещё несколько порезов, прежде чем они успели остановить меня. Врач задавал какие-то вопросы, я что-то отвечал, но совсем не помню наш диалог. Чуть позже примчались мои мать с отцом. Они были ошеломлены. По ногам моим текла кровь. Пол и постельное бельё были испачканы ею. Я был сильно растерян. Врачи сказали, чтобы я одевался. Я послушно натянул свои чёрные узкачи прямо поверх кровоточащих порезов.
Далее помню, как залезал в «скорую». Как ехали и как я покидал машину, не помню. Еле всплывает в памяти как я, мама, отец и ещё какой-то мужчина, по всей видимости, психиатр, сидели в кажущемся мне тусклым кабинете, и, тем не менее, единственный источник света, - лампа на потолке, - резала мне глаза. Помню, как мама сказала отцу, чтобы он поехал ко мне домой и хоть немного прибрался. Помню, что просил прощения у мамы и заодно слёзно просил меня навещать. Она пообещала.
Затем доктор попросил у меня паспорт, а также предложил все вещи, - телефон, пластиковую карту и так далее, - отдать маме. Ещё он потребовал снять обручальное кольцо, которое я по-прежнему носил на правой руке. Требование расстаться с кольцом, хоть и временно, страшно расстроило меня. Я пытался уговорить доктора оставить кольцо при мне, не снимать его, но всё было тщетно, пришлось его всё-таки снять. От этого факта мне захотелось плакать, - было чувство, будто меня нарочно хотят добить, разлучить с Лерой, - но я сумел сдержаться.
Далее помню, как меня отвели в мужское отделение ПНД, где первым делом отправили в душ, смыть кровь. Меня поливали чуть тёплой водой, пока не смыли её всю. Затем выдали какие-то местные шмотки, а мою одежду, как я позже узнал, отправили на склад.
Наверное, следует добавить, что я всё ещё, и это отнюдь не удивительно, был изрядно пьян. В таком состоянии, после того как я оделся, меня проводили в палату и указали на только что приготовленную койку. Я лёг и укрылся одеялом. Все ушли. Но где-то через минуту пришли санитарка и медсестра и принялись меня привязывать. Такая их инициатива показалась мне сомнительной и спорной, и я спросил:
- А это обязательно?
- Да, - ответил кто-то.
- Тогда ладно.
И я не стал сопротивляться. Я даже, если так можно выразиться, немного обрадовался: прямо как в кино!
Привязав мои руки к койке, медсестра попросила меня повернуться набок. Я подчинился. Мне друг за другом сделали два укола; и наконец-то оставили в покое. Было около двух с половиной часов ночи.
Минут через пятнадцать я отвязался. Мне сильно хотелось в туалет, но я не хотел спалиться отвязанным, поэтому встал во весь рост на койке, открыл окно, которое находилось прямо возле меня, и справил нужду в него, после чего снова лёг и почти моментально заснул.
В общем, первые три дня я помню довольно смутно. Помню, что, вроде бы, ходил со всеми в столовую, помню уколы, помню таблетки, но в голове нет никаких чётких воспоминаний, лишь мерцания; я в основном спал и больше ничего не делал. Впрочем, как я позже заметил, это происходило почти со всеми вновь поступившими. Видимо, это как-то связано с уколами.
Ещё помню, как пара санитарок и одна медсестра утверждали, что, как только закончатся выходные, меня выпишут. Поэтому я с нетерпением дожидался девятого января. И когда оно наступило, во мне поселилось что-то вроде радости от скорой выписки. Вообще я был уверен, что меня отпустят уже на следующий после поступления день или хотя бы восьмого числа. Но система в психушке оказалась совсем иной, и она явно не собиралась поливать мне. Поэтому, когда девятого января доктора вызвали меня на комиссию, точнее, на разговор, во время которого мне задавали множество вопросов, причём моментами перекрёстно, - будто хотели сбить меня толку, - и пытались выяснить мотивы, по которым я пытался покончить с собой, на мой недоумённый вопрос: «выпишут ли меня сегодня?» главный, по фамилии Ким, ответил: «ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра тебя никто не выпишет», я был, мягко говоря, ошарашен. Явно накрывались работа, возможность поздравить отца с днём рождения и многие другие мои планы. Я понял, что попал. И это лишь чрезвычайно краткое описание мыслей, посетивших меня в тот момент.
Ну, раз уж попал, придётся смириться.
Хочется ещё отметить, что, когда со мной разговаривали доктора, я слегка (или отнюдь не слегка) беспокоился, и в связи с этим перебирал пальцы одной руки пальцами другой и наоборот; за этим пристально следил доктор, сидевший напротив, и я видел это, но не мог заставить себя перестать.
Итак, шёл четвёртый день моего пребывания в дурдоме. Делать здесь практически нечего, никаких развлечений, даже сигареты выдают строго по расписанию: в шесть тридцать утра, потом – после завтрака, далее – после обеда, после тихого часа, после ужина и после последнего приёма таблеток, а это примерно в двадцать тридцать – девять часов вечера. И строго по одной штуке в руки, будь у тебя их хоть целый блок, хоть бесконечное количество. Правда, иногда удавалось схитрить, попросив из своей пачки сигарету для кого-нибудь ещё. Но это прокатывало не со всеми санитарками (а всё курево находилось именно у них в кабинете, причём под замком); так то приходилось терпеть, томясь в ожидании раздачи сигарет.
Что удивительно, - именно ввиду многих обстоятельств, то есть запретов, - были разрешены карты, шашки и шахматы, ну и иногда радио, но только после тихого часа. Первое время ещё было дико скучно от того, что у меня не было никаких книг, но эту неприятность через несколько дней решила моя мама, принеся с первой передачкой пару изданий. Которые я, разумеется, быстро прочитал, в том числе все четыре Евангелия.
Спустя примерно неделю, я более-менее освоился; в разной степени подружился с такими же бедолагами, с которыми волей случая оказался в одной клетке; я бы даже сказал: «в одной лодке», но слишком уж много здесь ограничений, мне даже часто казалось, что больше, чем в СИЗО; это я к тому, что из лодки ты хотя бы в любой момент можешь выбраться, здесь же с этой вольностью всё проблематично, даже если оказался в дурке по своему желанию.
Чуть позже, то ли от дичайшей скуки, то ли от азалептина, который мне насильно приxодилось пить три раза в день, мне впервые за достаточно продолжительный отрезок времени, - в связи с практически полностью лишившей меня любых желаний трагедией, в том числе желания жить, - вновь захотелось заниматься творчеством, особенно – писать. Тогда я обратился с просьбой выдать мне ручку и бумагу к санитарке. Она сказала, что с этой просьбой мне следует обратиться к медсестре. Медсестра же сказала, что пациентам здесь запрещено иметь ручки. Тогда я попросил хотя бы карандаш. Мне ответили тем же: запрещено. Я попытался объяснить, что мне это необходимо, в ответ медсестра посоветовала обращаться с подобными просьбами к докторам. А они появлялись ненадолго и раз – два в день. Тогда я принялся поджидать хоть одного из ниx. Но, успешно выловив всех докторов по очереди, от каждого я получил категоричный отказ. В итоге я, как бы мне не было печально, был вынужден оставить попытки раздобыть необходимые мне простейшие вещи, строгий запрет на которые никак не поддавался моей логике.
Забегая далеко вперёд данного повествования, отмечу, что под запретом оказались даже чёрный молотый перец и любые орехи. Эти и другие многочисленные запреты особенно поражали тем, что под них не попадали бритвы, что казалось особенно странным в моём случае, ведь достать лезвие из бритвы не представляет абсолютно никакой сложности; а перерезать вены лезвием всё же гораздо проще, чем довести себя до летального исхода при помощи молотого перца или орехов. И тем не менее я остался без письменных принадлежностей и без какой-либо возможности иx заполучить; что ежедневно и даже чаще вызывало во мне непроходимую тоску. Эти запреты представляют из себя довольно специфичный способ лечить человека от депрессии.
***
Благо, у меня были книги, а со следующей передачкой мама принесла ещё одну.
Тем временем наступила пятница и с ней пришла первая возможность наконец-то увидеться с мамой, так как пятницы здесь были днём свиданий (а мама была единственным человеком в семье, кто имел возможность приезжать в будние дни).
Каково же было моё разочарование, когда в долгожданный день меня не пустили на это самое свидание. Мне объяснили это тем, что ко мне пока нет доверия и что я вовсе считаюсь невменяемым и в каком-то роде опасным; но добавили, что, если я буду вести себя нормально, то в следующую пятницу обязательно пустят. И то не факт. Грустно, конечно, но поделать с этим я ничего не мог, пришлось как-то переварить это и совладать с собой.
Не спеша, я продолжал адаптироваться. К счастью, в этом не было ничего сложного, так как персонал и пациенты были нормальными (за редкими исключениями) и все они сами не желали провоцировать конфликт.
Больше всего, конечно, удручало отсутствие каких-либо благ: всякого рода развлечений, возможности писать, рисовать, да того же самого телевизора (которого, впрочем, и дома у меня давно не стало после опыта с метамфетамином). Вдобавок сильно выносило то, что, как я уже писал, в больнице существовало строгое правило насчёт курения: чёртовы шесть раз в день и в строго определённое время; это очень хреново, и с этим явно надо было что-то делать. Вот только что?
Через какое-то время я узнал, что тем, кто помогает в уборке отделения, выдают дополнительные сигареты; одну или две штуки, в зависимости от того, какая санитарка на сутках. Поэтому, вместо того, чтобы после подъёма продолжать спать, я взялся протирать подоконники, батареи и тумбочки. Это было совсем не сложно, тем более хоть какое-то занятие; к тому же плюс одна – две сигареты в день – здесь это было сильно ощутимо. Также я случайно выяснил, что тем, кто поднимает бачки с едой и опускает иx после завтрака, обеда и ужина пустые, буфетчицы выдают от трёх до шести сигарет в день, в зависимости от смены. И, как только вакантное место освободилось, я попросился взять меня на замену. И меня взяли. В результате у меня стали накапливаться сигареты. Это обстоятельство немало радовало меня. Фактически я теперь мог курить в любое время, но на практике выходило несколько иначе, так как зажигалка находилась у санитарок. Но мне удалось найти выход из этой ситуации.
В следующую пятницу меня всё-таки пустили на свидание, чему я был несказанно рад, так как сильно соскучился по маме, да и вообще по всем родным и близким (но прийти в отведённое для свиданий время получилось только у мамы). Мы поговорили, помолчали, и заодно я попросил маму в следующую пятницу принести с собой на свидание зажигалку и пару пачек сигарет, и передать их мне в руки. И, забегая вперёд, скажу, что так она и сделала.
***
В этот промежуток времени мне заодно удалось разжиться тетрадью и парой карандашей, плюс ластиком. Это вышло совершенно случайно. Я просто невзначай посетовал одному парню, которого в этот день выписывали, на то, что мне очень хочется писать, но врачи отказывают мне (да и вообще всем пациентам) в такой возможности. На что он ответил, что у него заныканы тетрадь, карандаши и ластик, и что он без проблем мне всё это отдаст. Так он и сделал, благодаря чему я взялся за этот рассказ, а также написал несколько стихотворений. Короче выражаясь, я был несказанно рад, даже более того! Конечно, приходилось всё это прятать и писать, следя за палевом; но это всё – ничего не значащие мелочи по сравнению с тем, что я наконец-то мог заниматься любимым делом; пусть, и не в любую минуту, но тем не менее. Если прибавить к этому то, что мама принесла мне сигареты и зажигалку, и всё это мне удалось незаметно пронести в мужское отделение дурдома, где я находился, и удачно спрятать, то можно заявить, что теперь у меня имелся хоть какой-то набор, необходимый мне для хотя бы минимального комфорта.
А в остальном здесь, в этой раменской психушке, было не так уж и плохо, как я себе представлял, но и не настолько хорошо, как я видел в некоторых художественных фильмах.
***
Огромное большинство людей здесь страдало от полного безделья, и это большинство почти весь свой досуг проводило лёжа на своиx койкаx и уставившись в потолок или ещё куда-нибудь, или вовсе спало в ожидании: раздачи сигарет – завтрака – раздачи таблеток – раздачи сигарет – обеда – раздачи таблеток – раздачи сигарет – раздачи сигарет после тихого часа – ужина – раздачи сигарет – раздачи таблеток – раздачи сигарет – отбоя; такое вот своеобразное вегетативное существование внутри салатовых стен в ожидании выписки. Не буду скрывать, пару раз и я себе позволял подобное послабление. Но всё же ведь не каждый день.
Здесь я молился, как умел, не особо будучи верующим, - так, на всякий случай, - и каждый день общался с Лерой при любой возможности, используя для этого пустую палату.
Лера мне снилась почти каждую ночь.
Ещё было крайне непривычно и даже как-то горько просыпаться и обнаруживать себя на койке в данном заведении, а не дома. И это неприятное и удушливое явление было ежедневным, и переживать его было совсем не просто. А если копнуть глубже, дома мне до сих пор тяжело просыпаться и осознавать, что Леры, любимой моей, рядом нет, что больше не суждено мне просыпаться и засыпать с ней в одной постели. И получается, что в психушке, да и вообще вне дома, просыпаться вдвойне, или более того, тяжелей. Даже в СИЗО всё было гораздо проще – потому что я знал, что после отбоя я смогу позвонить Лере, услышать её, услышать такой родной и приятный голос. Теперь же у меня такой возможности нет.
***
Обычно я общался с Лерой в пустой палате с двумя койками, окно которой выходило на многоэтажный дом, находящийся от психушки через дорогу, и на парковку. Я вставал у окна и, разговаривая с Лерой вслух, смотрел на небо. Часто, во время общения я, сам не зная, зачем, слегка наклонялся, чтобы увидеть небо над многоэтажкой.
Это как-то влияло на меня, но я так и не сумел понять, как; было какое-то странное ощущение, как бы наивно это не звучало, будто я пересекаю некую границу, важную для меня.
***
В середине одной из недель выдался довольно странный день, полный тоски. Я лежал на своей койке и вертел в руке карандаш. На улице падал снег, дул сильный ветер. Я размышлял над тем, как продолжить данное повествование, и в какой-то момент в голове закрутилась фраза: «ты здесь не навсегда». Эта двусмысленная фраза в каком-то плане вдохновила меня; я сразу же нанёс её на стену возле моей койки. А затем взялся за продолжение рассказа.
Сказать по правде, я толком не понимаю, зачем всё это пишу. Да и, наверное, не стоит пытаться понять. Раз уж пишу, значит, так надо.
***
В целом, в этой дурке не так уж и плохо, если не принимать во внимание тягостную скукоту, которую я всецело ощутил за три с половиной недели моего пребывания здесь. Поэтому мне не так уж просто понять людей, которые находятся здесь по несколько месяцев, а кто-то и лет, и при этом сохраняют спокойствие и самообладание, по крайней мере, внешне. При этом в большинстве своём это молодые парни, которых упекли сюда родители под самыми разными предлогами. Здесь даже есть парень, которого, так сказать, родители держать здесь уже пять лет; и навещает его только бабушка. Я не стал его расспрашивать о причинах, так как подобное любопытство казалось мне некорректным, невежливым, да и сам парень был не особо разговорчив. На мой субъективный взгляд, по-настоящему больных, - шизофреников и прочих подобных, - здесь было от силы человек пять, может, чуть больше.
Тем временем моя выписка была уже близка.
***
Двадцать седьмого января, в воскресенье, меня неожиданно вызвал Айболит. Я явился к нему в футболке с надписью “insane”, которую собственноручно нанёс за несколько дней до этого. Он задал мне несколько вопросов и вместе с ними спросил: как я отношусь к тому, что меня выпишут в ближайшую среду? Разумеется, я ответил согласием.
Только, вот, радости, которую я замечал у других выписываемых, я почему-то не испытывал. И хотя я не ожидал столь скорого освобождения, принял я его как сам собой разумеющийся факт. На лице моём не сияла улыбка, я не ходил по отделению, рассказывая всем подряд эту весть; лишь скромно обмолвился об этом одному человеку, с которым мы вроде бы неплохо сошлись; ну а там уже новость разлетелась сама. Кто-то даже поздравлял меня, только вот мне эти поздравления казались неуместными и несуразными. Но я из вежливости натягивал на лицо улыбку и делал вид, будто рад надвигающейся выписке. Нет, конечно, сказать, что я совсем был не рад, означало бы солгать. Я был рад тому, что не проведу здесь вечность, и тому, что больше не увижу эти противные и до жути надоевшие блевотно-салатовые стены; ну и, конечно, близости свободы.
И поползло ожидание – время принялось тянуться предательски медленно. Впрочем, я не унывал. Возможно, это таблетки так действовали, а, быть может, понимание того, что среда никуда не денется.
Во вторник вечером, после ужина, по просьбе санитарки, которая для этого собрала даже всех пациентов мужского отделения на продоле, я читал свои стихи. И я считаю, что это определённо достижение. В СИЗО я тоже читал, но лишь одному человеку, так как в камере нас было только двое, а в психушке ещё не доводилось.
Так вторник плавно перетекал в среду. Перед сном я попросил у медсестры снотворное, чтобы не ворочаться на шконке, пытаясь уснуть, но она лишь вручила мне пару таблеток глицина. В общем, это не важно, ведь в итоге мне всё равно удалось заснуть.
***
Проснулся я в шесть утра. Последний раз принял участие в уборке; потом, в девять часов, последний раз поднял привезённые бачки с едой. Позавтракал. И уже в двенадцать часов покинул стены психоневрологического диспансера, который три с половиной недели принудительно был моим домом.
Первым делом после выписки я посетил храм. А потом… Потом я зашёл в магазин и хорошенько закупился выпивкой, планируя таким образом отметить возвращение домой. Домой, где всё напоминает о Лере, и где мы провели вместе множество счастливых дней. И дома я принялся напиваться. Так я и провёл остаток дня.
Помню, что, будучи в психушке, я обещал себе, что больше не будет в моей жизни запоев; но также чётко осознавал, что это была не последняя моя попытка покончить с собой.
Так я пил с той самой среды вплоть до субботы, почти не просыхая. А в субботу днём я встретился с другом, у которого в гостях оказался человек, которого я не видел где-то лет восемь. Понятное дело, что мы изрядно накидались; я даже не мог вспомнить, как и когда я оказался дома.
Проснувшись рано утром в воскресенье, я решил, что надо бы прийти в себя, и затем, ближе к вечеру, съездить к родителям. А пока я принял душ, умылся, почистил зубы, покормил крыс, - в общем, всё как обычно, - приготовил завтрак и с ним залип за ноутбуком, запустив какой-то сериал (не помню, какой). Короче говоря, ничего особенного, всё шло своим чередом. Но вдруг в “контакте” мне пришло сообщение, которое подкосило напрочь моё нестабильное и всё ещё немного хмельное сознание, послужило, можно сказать, катализатором.
Мне в миг всё показалось каким-то безнадёжным, бесполезным, бессмысленным; всё кругом, да и я сам, оказалось лишено малейшего фундамента; и делать здесь абсолютно нечего. Нечего! Нечего!
Все мои мысли сошлись в одной точке: надо немедленно покончить с собой, избавить себя от этого мира и от мучающих меня душевных страданий; не ждать больше июня, ибо каждый день был испытанием, полным боли.
Я понимал, что это большой грех, что, возможно, из-за этого я не увижусь с Лерой, - а я верил или старался верить в то, что после смерти мы снова будем рядом, вместе, - но я ничего не мог поделать с этой навязчивой мыслью. Я просто должен был сделать это, и всё! Должен! Обязан!
У меня не было иного выбора, как и не было никакого желания продолжать своё существование без Леры, без любимой девочки моей, без моей неповторимой и прекрасной супруги.
Оставался лишь один вопрос: как это устроить? Как привести задуманное, как бы противоречиво это ни звучало, в жизнь?
***
Все те таблетки у меня закончились. Я, конечно, попробовал поискать ещё, но не нашёл ни одной штуки. Наспех обдумав разнообразные варианты в голове, я пришёл к выводу, что в пределах квартиры ничего подходящего нет. Кроме, если только, лезвий, но этот вариант мне не подходил; в первую очередь, наверное, потому, что я, и сек не стыдно в этом признаться, в определённом смысле боюсь боли, особенно когда причиняю её себе сам. Немного подумав, я понял, что мне нужны именно таблетки. Но такие, для приобретения которых не нужен рецепт.
Введя в поисковике запрос “таблетки без рецепта летальный исход”, я ткнул на первую предложенную поисковиком ссылку, и первым же вариантом на открывшемся сайте был аспирин (если точнее, сто таблеток) Остановившись сразу же на этом варианте, я оделся и отправился в ближайшую аптеку.
Купив десять блистеров, я заскочил в продуктовый магазин и приобрёл, на всякий случай, - если, вдруг, не хватит смелости, - три литра вина.
Вернувшись домой, я принялся хлестать вино, одновоеменео запивая им таблетки. Когда я выпил ровно пятьдесят таблеток, я испульсивно совершил одну оплошность: кроме записки от руки, разместил в одной из соцсетей прощальный лаконичный пост. И этот самый пост чуть позже в виде скриншота добрался до моей мамы; и я, разумеется, об этом не знал. Если бы я его не опубликовал, у меня бы, вероятно, всё получилось…
Ещё немного времени спустя, с таблетками было покончено. Как и с двумя литрами вина. Вскрыв последнюю литрушку вина, я сделал из неё ряд больших глотков, после которых меня чуть не стошнило, и лёг на диван.
Я лежал в тишине, укрывшись одеялом, и ждал. С огромным нетерпением ждал собственной смерти.
Так я и лежал, пытаясь заснуть. И вдруг услышал как открывается входная дверь. Я сразу подумал, что это мой отец. И оказался прав. Он был не один, с ним приехал мой друг. Я с головой укрылся одеялом. Они зашли в комнату, я услышал короткий диалог:
- Жив? – Спросил отец?
- Да, вроде, шевелится. - Ответил друг.
***
Дальнейшие события я помню весьма смутно; не знаю, к счастью это или к сожалению. Помню, что сильно гнал на отца, кажется, даже нагрубил ему, в чём до сих пор раскаиваюсь. Общение с другом не помню вообще. Также помню, как негодовал, с отчаянием в голосе кричал примерно следующее:
- Зачем вы приехали? Дайте мне спокойно умереть! Я не хочу жить! Не хочу жить жить без Леры! Я хочу к ней…
Не помню, что мне отвечали на это, совсем не помню. Но в итоге отец вызвал “скорую”. Кажется, я на него разозлился за это; потом упрашивал отменить вызов, говорил, что мне надо просто поспать. Но отец отвечал, что вызов отменить нельзя, да и вообще твёрдо стоял на своём. Поняв, что приезд “скорой” неминуем, а это, как я понимал, промывание и последующее заключение меня в психушку, я предпринял попытку к бегству. Но, поскольку путь к двери был заблокирован, мне ничего не оставалось, кроме как бежать через окно (квартира моя находится на первом этаже).
Выпрыгнув из окна и приземлившись босыми ногами в сугроб, и будучи лишь в футболке и джинсах, я, не смотря на порядочнок опьянение, осознал, что такой вариант бегства не несёт в себе ничего хорошего и что в таком виде я долго не протяну, поэтому я тут же вернулся домой.
Потом помню, как приехала “скорая”; как в комнату зашли врачи; как эти самые врачи заставили меня выпить целую кастрюлю воды - чтобы вызвать рвоту. В случае отказа они грозились сделать промывание другим путём. Тошнило меня в итоге беспощадно. После этого, помню, сказали мне чтобы я собирался. Помню, что отец поехал со мной. Меня часа два, а может быть, и больше, возили по разным больничным отделениям, где у меня брали анализы, проводили со мной беседы, задавали разнообразные вопросы. За время этого путешествия я страшно вымотался, мне очень хотелось поскорее вернуться, чтобы лечь и спокойно уснуть. Но вместо дома последним пунктом поездки, - чего я боялся и как я предполагал, - оказался ПНД, из которого меня выписали всего лишь три дня назад.
После моего короткого общения с психиатром здесь меня и решили оставить. Что, впрочем, было вполне очевидно.
Принимавший меня врач, ко всему прочему, сказал мне, что на этот раз тремя неделями я не отделаюсь. Так оно и вышло.
***
Когда меня завели в мужское отделение психушки, многие пациенты были удивлены моим столь скорым возвращением. Но мне было не до разговоров и объяснений, мне хотелось скорее пробраться к приготовленной для меня койке и улечься. Я чувствовал, как мне постепенно становится хуже, будто я ещё догнался вином или чем-то покрепче, и одновременно в моей голове нарастал жуткий шум.
Вот меня, наконец, довели до койки. Я лёг. И шум в голове стал ещё громче!
Этот шум как будто перемещался из одного уха в другое и обратно. Он был похож на звук стука колёс несущейся электрички вперемешку с телевизионными помехами.
Прошёл час или два, а может, больше или даже меньше, а шум всё не утихал. Ни на секунду. Мне было не по себе, я боялся, что он не прекратится никогда. Я спрашивал врачей и медсестёр, прекратится ли он, но они все, как один, отвечали: “Не знаю. “
Я лежал в палате, из которой совсем недавно выписался, только на другой койке, и откровенно страдал. Я сильно потел, мне постоянно хотелось пить, и шум в голове никуда не делся; даже наоборот, казалось, что он стал ещё более громким, более мучительным.
Ко мне подходили люди, с которыми я успел более-менее сойтись, когда лежал здесь первый раз, пытались со мной поговорить, задавали, как мне казалось, разные вопросы, но я почти не слышал их, ко мне пробивались лишь отдельные буквы или звуки. И эти люди, видимо, понимая, что я их не слышу и не понимаю и что меня лучше оставить в покое, уходили, не дождавшись от меня никаких слов.
Санитарки относились ко мне сочувственно, а медсёстры, казалось, промышляли нравоучениями. Нет, я не ставлю им это в укор, просто считаю не лишним упомянуть об этом.
По моей просьбе мне принесли полуторалитровую бутылку воды. Я жадно выпил около четверти её содержимого, после чего попытался заснуть.
Проснулся я от дикой жажды. Попил воды, и почти сразу же меня затошнило. К счастью, я успел добежать до туалета, где меня и вырвало. После этого я вернулся в палату, завалился на свою койку и задремал.
Когда я открыл глаза, я был уверен, что прошёл уже день или даже два, а на самом деле оказалось, что не более двух часов. Меня позвали на обед, но я отказался. Вечером позвали на ужин, но и от этого предложения я тоже был вынужден отказаться.
Так и продолжалось некоторое время: я пью воду, меня тошнит, я бегу в туалет, где меня успешно рвёт, потом я возвращаюсь на койку и пытаюсь поспать. Не самый приятный репит в моей жизни. А если прибавить к этому мучительный шум в моей голове и адски медленно ползущее время, получалась страшная пытка. Которую, по сути, я устроил себе сам.
И всё же больше всего меня беспокоил шум. Я очень сильно боялся, что он не прекратится никогда. Мне хотелось размозжить себе голову или ещё что-нибудь сотворить с ней, лишь бы избавиться от него. Возможно, я бы на самом деле устроил своей голове смертельную трёпку, если бы шум не прекратился, но, к счастью, два дня спустя, я проснулся и понял, что этого шума больше нет, чему я был невыразимо рад.
***
После исчезновения шума я потихоньку начал приходить в себя. Меня перестало рвать от воды; теперь я выходил из палаты не только в туалет, но и чтобы немного пройтись. Правда, нормально разговаривать и вести диалог у меня пока выходило не очень, да и вёл я себя, как мне чуть позже сказал доктор, словно загнанный зверь. Но всё же прогресс был намечен, и уже через пару дней я полностью пришёл в себя.
Первое, что стало волновать меня, не считая отсутствия книг - это наличие свободных сигарет (так я называл сигареты, которые находятся именно у меня, а не у санитарки под замком и выдающиеся в строго определённое время). Я бы мог снова попросить маму передать мне пару пачек во время свидания в пятницу, но теперь провернуть это было невозможно, потому что в больнице был объявлен карантин, в связи с чем свидания были запрещены. Но, к счастью, оставался ещё один вариант: закинуть сигареты в окно. Отделение, в котором я находился, было расположено на втором этаже, так что особой проблемы в том, чтобы закинуть их, не было; это, если не брать во внимание наличие решёток на окнах (благо проёмы позволяли проскочить пачке) и медсестры с санитаркой.
Для того, чтобы это устроить, мы договорились через окно, - хорошо, что хотя бы таким образом иногда позволяли общаться, - с одной моей хорошей подругой, Настей, о том, что она подойдёт к больнице в определённые день и время.
И вот, дождавшись этого момента, я подошёл к окну. Подруга тоже не заставила себя ждать.
К сожалению, ничего не вышло. Настя не смогла докинуть пачку, а потом и вовсе подошла медсестра и стала следить за происходящим, поэтому мы сделали вид, что просто общаемся. Из-за этой попытки в виде бдительной медсестры мы условились повторить попытку в другой день.
На этот раз Настя пришла не одна, а с ещё одной общей знакомой, и чуть позже компанию дополнил ещё один человек. И им таки удалось закинуть мне пару пачек сигарет и блокнот с ручкой.
К сожалению, из-за шума, - то сигареты ударялись об решётки на окнах, то я настолько неаккуратно пытался всё это поймать, что сам задевал руками решётки, чем создавал ещё больший грохот, - примчалась санитарка. Но, к счастью, она оказалась понимающей и разрешила оставить на руках одну пачку сигарет и блокнот, а вторую пачку и ручку конфисковала.
Пообщавшись с друзьями ещё немного, мы с Настей договорились о следующей встрече. На том и расстались.
За день до назначенного часа я вдруг понял, что закидывать сигареты в окно – довольно палевно и неудобно. Поэтому надо было что-то придумать, а точнее, нужна была верёвка. Вот только достать её было негде. Слегка пораскинув мозгами, я достал из своего тайника лезвие и принялся резать пододеяльник. Но на начальном этапе этой скромной порчи казённого имущества я пришёл к выводу, что данный акт в будущем может грозить неприятностями при смене постельного белья. Вероятность того, что это будет замечено персоналом, была, конечно, мала, но всё-таки риск спалиться стоило минимализировать.
Минут через десять раздумий мне пришла в голову мысль: верёвку можно соорудить из пакетов, которые я, сам не понимая, зачем, хранил, прятав их за батареей.
Нарезав пару больших пакетов на лоскуты, я связал между собой все обрезки и к одному из концов получившейся верёвки привязал угол пакета, в котором с лёгкостью помещалось и грузило, в качестве которого была приспособлена мыльница с мылом внутри, и сигареты (да и много что ещё). Сие изделие я прятал внутри матраса, в котором для этого сделал разрез. Там же я хранил и сигареты, а во время шмонов прятал там и всё остальное.
На следующий день верёвка была успешно опробована, и в дальнейшем, благодаря ей, но в первую очередь, разумеется, подруге, я имел постоянный запас свободных сигарет. И заодно теперь у меня была не одна, а целых три зажигалки, чему поспособствовала моя мама, надёжно спрятав их и точилку в одной из передачек.
В общем, получается, что благодаря маме и Насте я был обеспечен практически всем для того, чтобы не сойти с ума в этом адском заточении от безделья. Они снабдили меня: блокнотом, альбомом для рисования, карандашами, точилкой, ручками, книгами, и избавили меня от невозможности курить, когда пожелаю.
***
Забегая вперёд, признаюсь, что в один из дней моего пребывания в ПНД я лишился верёвки. По собственной глупости. Когда выписывали одного из моих соседей по палате, я договорился с ним о том, что, когда он выйдет из больницы, я спущу верёвку и он положит в уголок пачку сигарет. Было часов двенадцать дня, когда я спустил ему верёвку; и когда я поднимал её обратно, уже с сигаретами, это действие было замечено на первом этаже, где, как выяснилось чуть позже, находилась приёмная. Я даже услышал крик: «Я вам, блядь, устрою!» И уже через минуту в кабинете медсестры раздался звонок. Повесив трубку, разъярённая медсестра вылетела из кабинета и принялась орать и требовать сознаться: где находится верёвка и чья она. И грозилась, если никто не сознается, знатным шмоном. Чтобы никого не подставлять, я вынужден был сознаться.
Медсестра сулила мне проблемы и срок пребывания в психушке на месяц больше.
Так я лишился верёвки. Правда, уже к вечеру мною была изготовлена новая, и на этот раз не из пакетов, а из всё же обрезков простыни. В качестве грузила в этот раз я приспособил обрубок мыла, привязав его к одному из концов.
А вечером санитарка и медсестра сообщили мне, что не стали никому сообщать об инциденте, и что женщина, которая кричала и позвонила – свой человек.
***
Я бы мог написать ещё о многом, расписать всё чуть ли не по дням (кроме тех, первых, которые вылетели из памяти, которых, можно сказать, не было), но, начиная писать этот рассказ, я планировал, что он будет коротким, но он уже отнюдь таковым не является, по крайней мере, в моём понимании, поэтому далее я опущу многие моменты, которые, на мой взгляд, не представляют из себя ничего интересного или важного.
Данное произведение я пишу, находясь непосредственно в психушке, в месте, где все дни, кроме редких мелочей, одинаковые, и от этого, в большинстве своём – бесполезные; где длинная стрелка настенных часов, висящих над коморкой санитарки, обычно сильно подводит, двигаясь ужасно медленно, и что уж говорить о короткой, которая чаще всего упрямо стоит на месте. Здесь каждый день – буквально ожидание следующего; а следующий, как и предыдущий, преодолев, наконец, границу суток, становится таким же ожиданием. Ожиданием выписки, дату которой никто из больных заранее не знает.
Здесь практически нечем заняться, кроме игры в карты или шахматы и чтения книг или журналов. Но, тем не менее, мне крайне тяжело понять местное население, которое в большинстве своём только и делает, что целыми днями лежит, и встаёт лишь на завтрак, обед и ужин, на перекур и для отправки естественных нужд, или чтобы просто погулять по, скромных размеров, коридору. Здесь почти никто не читает книг. И даже, наверное, можно смело вычеркнуть слово «почти». Большинство пациентов занято просто-напросто ничем.
И если бы в этом месте были запрещены книги, - а, как сказала буфетчица, запрет на них сняли совсем недавно, - и если бы моим маме и подруге не удалось передать мне всё необходимое для того, чтобы писать и рисовать, то я бы точно сошёл здесь с ума от, разъедающего мозг, безделья.
***
В продолжение темы нелепых запретов в данном заведении: кроме того, что здесь запрещено иметь ручки, карандаши, зажигалки и спички, на днях выяснилось, что запрет распространяется на молотый перец и на орехи (мама пыталась передать мне и то, и другое), и на чёрт знает, что ещё. И если по поводу орехов мне хоть что-то разъяснили, - в женском отделении около года назад одна пациентка подавилась арахисом, да так, что её еле удалось спасти, - то при вопросе касательно молотого перца медсестра потупила взгляд и коротко ответила:
- Не знаю.
Но это всё, ладно, при желании можно постараться понять, а вот то, что нельзя веселиться и продолжительно смеяться, - при этом смеховой вкус у каждой медсестры и у каждой санитарки свой, - для моего понимания является сложной и удивительной загадкой. Особенно учитывая то, что здесь, в том числе, некоторых лечат от депрессии и от прочих подобных расстройств. Видимо, по здешним понятиям хорошее настроение – плохой признак, за который полагаются, если пациенты немедленно, по велению персонала, не успокоятся и не прекратят веселиться, вязки и всеми любимый галоперидол.
Всё это странно, очень странно.
***
Итак, сегодня шестнадцатое марта две тысячи девятнадцатого года. Утром я принял решение отдать санитарке зажигалку и сигареты. Решил я это сделать потому, что некоторые пациенты, благодаря людям, не умеющим держать язык за зубами, у меня только за вчерашний вечер просили зажигалку или покурить раз двадцать, что очень сильно меня нервировало, так как у меня не получалось толком сосредоточиться ни на чтении, ни на писанине. Меня даже последние четыре ночи несколько раз будили с просьбой дать сигарету или огня. И хоть в большинстве случаев я отвечал категоричным отказом, иногда с руганью, на количество обращений это никак не влияло.
В общем, я взял и подошёл к заступившей на смену санитарке и показушно вручил ей всё это богатство.
На её вопрос:
- Почему ты это сделал?
я ответил:
- От этого одни только беспокойства.
- Ну да. – С пониманием в голосе ответила она.
А я благодаря этому жесту остался только в выигрыше. Во-первых, меня наконец-то оставили в покое; во-вторых, доверие ко мне со стороны нескольких человек из персонала резко выросло; да и к тому же у меня осталось ещё две зажигалки и пара пачек сигарет. Но об этом знал лишь я один.
Короче говоря, одни только плюсы.
***
Вообще, я давно втёрся в доверие ко всем санитаркам и медсёстрам, кроме если только одной медсестры (оба раза меня принимала именно она), а также ко всем трём буфетчица и к сестре-хозяйке. Последний момент меня сильно удивлял, поскольку сестра-хозяйка представляет из себя грозную и властную женщину суровой закалки, которая, к тому же, не терпит лжи, беспорядка и лицемерия. И, признаюсь, что не до конца понимаю, каким образом мне удалось расположить её к себе. Вполне возможно, дело в том, что в этом дурдоме я принял для себя за правило не спорить ни с кем из персонала и не говорить лишнего; впрочем, это довольно разумно, так как в противном случае опять же могли грозить вязки и галоперидол.
Вероятно также, что такое доверие вызвано моим более-менее примерным поведением и тем, что я каждый день активно помогаю при уборке в отделении, ну и оказываю другую разнообразную помощь, в том числе при вязках и укрощении буйных.
Заодно я научился подстраиваться под характер и настроение каждой медсестры и каждой санитарки.
Наверняка все эти факторы влияют на столь просторное доверие и хорошее отношение ко мне. Некоторые санитарки, кстати, дают мне больше сигарет, чем остальным, а одна восьмого марта и вовсе дала мне в руки свой телефон, - что делать категорически запрещено, и карается это строгим выговором и штрафом, - и позволила позвонить маме и поздравить её с праздником и заодно сообщить кое-что важное.
А в общем-то не так уж важно знать причину такого отношения; главное, что оно было и до сих пор есть, отчего пребывание моё здесь представляется более-менее, насколько это возможно, комфортным.
***
Кстати, снова насчёт моих тайников. Ничего особенного в них нет. Когда у меня появилась возможность перебраться из надзорки в в другую палату, то я ходил по отделению и подыскивал наименее палевную койку в плане расположения её от входа в палату: поскольку двери у палат тут предусмотрены не были, то любой член, состоящий в коллективе данного заведения, мог легко увидеть, кто чем занимается, просто шастая по коридору.
Я ходил и приглядывался. И в итоге нашёл, идеально мне подходящую, койку. Она стояла вдоль стены от входа в тридцать четвёртую палату, благодаря чему была практически не видна из коридора. Ещё одним плюсом этой койки было то, что под ней был плинтус, который я с лёгкостью отодрал, но оставил его на месте, и прятал за ним: три лезвия, добытые из одноразовых бритвенных станков, которые использовал в основном для того, чтобы укорачивать фильтры у «лёгких» сигарет, - в психушке почему-то хотелось как можно крепче, - ручки, карандаш, ластик, точилку и несколько зажигалок. Сигареты и верёвку я прятал в матрасе, ради чего пожертвовал его целостностью, сделав в нём разрез. Тетрадь, альбом для рисования и блокнот я попросту хранил между матрасами. Ну и к этому всему у меня имелись резервные места для нычек, которые я приметил, внимательно обойдя всё мужское отделение, – на случай тотального шмона.
***
Что касается времени, о невероятной медлительности которого я уже упоминал, то, как я уже заметил, оно не всегда подводило своей медлительностью. Иногда оно летело с внушительной скоростью: когда я был занят творчеством или чем-то подобным. Порой кажется, будто пара часов пролетает словно двадцать минут. И это, разумеется, не может не радовать.
Радует прежде всего потому, что в этой психлечебнице действительно легко рехнуться (что я действительно не раз наблюдал, в том числе и за собой).
А также здесь в мгновение ока из здорового и сильного во всех смыслах человека могли сделать послушную и с трудом передвигающуюся рохлю, если вдруг несчастный, по мнению врачей, чем-то провинился. Свидетелем таких «чудесных» превращений мне довелось стать не один раз.
***
Почти каждую ночь мне снилась Лера. Все сны, в которых мы снова вместе, в которых моя любимая детка жива, были исключительно хорошими, приятными.
Но я не стану рассказывать о них. Пусть все эти сны, из-за которых у меня не было ни малейшего желания просыпаться, останутся только мне.
К слову, при каждом пробуждении меня охватывало что-то наподобие меланхолии: я опять просыпался «не там», и каждое моё движение, каждый мой жест были пустыми. Ежедневно каждое чёртово утро вновь и вновь приходило осознание того, что я здесь, а она – там. Ни одно утро не начиналось без страшно и больно гложущей скорби. И ни что, абсолютно ни что не радовало.
…Но вот с какого-то дня, с какого-то момента, похоже, амитриптилин, который мне давали по две таблетки три раза в день, вдруг начал действовать. Я перестал часто плакать от острой душевной боли; слёзы никуда не делись, но их стало гораздо меньше. Мысли о самоубийстве стали посещать меня значительно реже. Наверное, это можно назвать положительным результатом. Вот только меня такой результат совсем не устраивал. Я считаю, что таблетки и прочие формы лекарств, корректирующие поведение, мысли, эмоции – это неправильно, противоестественно; а в моём случае – это в определённом смысле предательство по отношению к чувствам, точнее – к Лере. Вся эта фармацевтика, все эти антидепрессанты и иже с ними почти что полностью уничтожают чистоту эмоций.
Я могу понять употребление наркотиков (впрочем, некоторые из них имеют косвенное или прямое отношение к медицине), а также понимаю аптечное ковбойство; и оба эти пункта зачастую бывают весьма увлекательными, но употребление остальных корректоров (в строго прописанных дозах) мне крайне сложно понять, за редкими исключениями, о которых я, пожалуй, промолчу.
По причине написанного выше, сидя вечером на своей койке и размышляя об этом и о многом другом, я пришёл к мысли, что со следующего дня я больше не буду пить таблетки.
Но сделать это было не так уж просто, как может показаться, поскольку почти все медсёстры сразу после приёма таблеток требуют показать рот и поднять язык. Так что я принялся размышлять: как бы это устроить. Но так ничего и не придумал. Поэтому просто решил импровизировать. И на следующий день после завтрака решение задачи случайным образом было найдено, когда я стоял в очереди за таблетками. Получив таблетки, мне пришлось обойти одного парня, чтобы продвинуться к пластиковым двадцатиграммовым стаканчикам с водой – чтобы запить лекарства. И в этот самый момент мне вдруг пришло в голову, что, пока я снова буду обходить человека, стоящего в очереди передо мной, - лишь бы выбрать кого-нибудь покрупнее, - у меня будет возможность, проходя за его спиной, успеть спрятать таблетки в карман. То бишь, пока я кратковременного нахожусь вне поля зрения медсестры, мне надо успеть скинуть лекарства в карман, вернуть руку в исходное положение, после чего сделать вид, будто я закидываю таблетки в рот, и затем запить их, а точнее, ничего, водой. Это казалось мне довольно непростой задачей, в результате краха которой мне грозил полный подрыв доверия со стороны медсестёр и приём толчённых таблеток, вместо приёма их в привычной форме, под пристальным надзором каждой медсестры до самой выписки. Но всё оказалось гораздо проще, чем я думал. Уже во время послеобеденного приёма лекарств придуманный мной способ отказа от таблеток был мною успешно опробован; и далее я также ни разу не оплошал.
Правда, вместо того, чтобы смывать таблетки в унитаз, как это делали другие пациенты, которым удавалось провести медсестёр, я прятал их и копил, планируя забрать их с собой домой, почитать про них, в частности про передозировку, надеясь, что среди перечня будет пункт «летальный исход». Надежда на это меня не хило мотивировала, и я с видимым энтузиазмом копил амитриптилин, старательно пряча его. Получалось по шесть таблеток в день плюс таблетки от давления, которыми меня тоже зачем-то пичкали.
Но чуть позже, когда мне подолгу не удавалось заснуть после отбоя, я принялся использовать амитриптилин в качестве снотворного, глотая от четырёх до семи таблеток. Минут через пятнадцать после приёма я уже дрых, не просыпаясь, до самого утра.
В один из дней я даже дошёл до того, что выпил шесть таблеток сразу после обеда. В результате чего проспал весь остаток дня и всю ночь, поднимаясь, только когда меня будили на перекур и на ужин. Тот день я почти не помню, да его, по сути, и не было.
Но в итоге я всё же доигрался с этим «снотворным». Я понял это сразу после очередного пробуждения, за ночь до которого я снова принял для сна семь таблеток. Проснулся я с полным мочевым пузырём. Встал. И, дойдя до унитаза, попытался облегчиться. Но у меня ничего не получалось. Я простоял возле унитаза со спущенными штанами минут пять, если не больше, но так и не сумел поссать.
Отчаявшись, я натянул штаны, покурил и принялся помогать в уборке отделения. Хотя делать было это не так уж просто.
По завершении уборки я без промедлений снова попытался облегчиться, но попытка вновь оказалась безрезультатной.
Покинув туалет, я с горечью поплёлся к своей койке. Я уже готов был паниковать; в голове во всю разворачивалась сцена: как я подхожу к медсестре и рассказываю ей о моей проблеме. Само собой волей-неволей мне приходится ей во всём сознаться, за что она награждает меня мощной руганью, угрозами и далее по нарастающей. От нежелания выслушивать горы ругани я пришёл к выводу, что пусть лучше лопнет мочевой пузырь, чем это.
Промаявшись с печальными мыслями на койке около получаса, я решил сделать ещё одну попытку, так как боль уже становилась острой. Я снова простоял над унитазом несколько минут, и, к моей величайшей радости, у меня наконец-то всё получилось! Разумеется, я был очень рад!
Первым делом, выйдя из туалета, я вернулся в палату, достал все эти скопленные таблетки и смыл их в унитаз. После этого непривычного для меня случая я вернулся к режимному приёму лекарств, назначенных мне доктором. Если мне и не хотелось жить, то умирать от разрыва мочевого пузыря мне хотелось ещё меньше.
***
В тот промежуток времени, когда я не принимал таблетки, ко мне вернулись честные и искренние эмоции и чувства. Мысли покончить с собой снова стали посещать меня, и я не пытался с ними бороться, отгораживать себя от них. Скажу даже больше: мне было приятно от того, что эти мысли снова зазвучали в моей голове. Помню, как в один из вечеров, вернувшись в палату после очередного разговора с Лерой и опустившись на свою койку, я уставился в никуда. В голове моей роилась куча мыслей. Я говорил себе, что не желаю жить без моей любимой супруги, что жизнь моя без неё бессмысленна и пуста; что жизнь в принципе не представляет из себя ничего нужного и обоснованного; она видится мне бесполезной и утомительной.
Я поджал коленки и попытался разглядеть в окружении хоть что-нибудь приятное. Обшарпанные зелёные стены, грязные пластиковые окна; на улице бушевал сильный ветер. Двумя словами: непроходимая тоска.
Теперь память нахлынула на меня мощной волной. Из глаз потекли слёзы. Казалось, что голова вот-вот разорвётся от несправедливости, от сильнейшей душевной боли, от, терзающих сознание, страданий.
Со всем этим явно надо было что-то делать. И в этот момент я вдруг понял, что могу прикончить себя прямо сейчас. Благо, всё необходимое для этого находилось у меня буквально под рукой. Оставалось только понять, как всё устроить так, чтобы никто не успел вмешаться. В тесном отделении, где находилось двадцать восемь человек, провернуть это было довольно затруднительно. Даже ночью.
Хорошенько подумав, я пришёл к разумному заключению, что лучше отложить попытку, как минимум, до выписки.
А несколькими днями позже я и вовсе понял, что нельзя кончать с собой, как минимум, до июня – когда у меня возможность, если с меня досрочно снимут условный срок, отправиться в Казахстан, на могилу к Лере. Ведь из-за этого чёртова срока я был лишён возможности присутствовать на похоронах. Что очень сильно угнетало меня и за что я справедливо чувствовал вину перед моей деткой.
К тому же, если бы я совершил попытку в этих стенах и меня успели бы «спасти», то меня явно ожидало бы наказание в виде продления срока пребывания в психушке, а также, очевидно, продолжительные уколы и вязки. А это гораздо хуже жизни или смерти.
А уже после поездки можно что-то предпринять.
Да, я понимаю, что всё это выглядит как оправдание. Но это не так. Впрочем, оправдываться и что-то кому-то доказывать я не намерен и не считаю это нужным. Но всё же добавлю, что поначалу, ещё до психушки, у меня была идея, которая казалась мне очень романтичной, покончить с собой, наглотавшись каких-нибудь таблеток, как только окажусь на могиле. Но позже эта мысль показалась мне кощунственной. И всё-таки я не до конца расстался с этой идеей.
В этих размышлениях я просидел около получаса. За это время они стали острыми, колкими. Мне срочно надо было на что-нибудь отвлечься – чтобы погружение в себя не стало слишком затяжным.
Я вскочил с койки и бросился в коридор. Там, на своём привычном месте, стоял радиоприёмник и из него вылетали рвотные позывы русской Подойдя к приёмнику, я, никого не спросив, сменил волну на рок и, усевшись на пол, смотрел на снующие туда-сюда ноги пациентов. Я смотрел на эти ноги, слушал музыку и, казалось, не замечал больше ничего, и мысли мои будто рассеялись, оставив мне только музыку ходьбу туда-сюда душевнобольных, не нашедших для себя занятия лучше, чем наматывать километры в закрытом на все двери помещении. Печальное и одновременно успокаивающее зрелище.
***
В один из дней пришла комиссия из психиатров. Вызывали некоторых пациентов, в том числе вызвали и меня. И во время нашего короткого общения один из докторов по фамилии Казаков усмехнувшись, посоветовал мне:
- Что же Вы, Сорокин, какими-то таблетками себя убить пытаетесь? Киньтесь лучше под поезд или грузовик, так надёжнее будет, больше шансов.
Хороший совет, дельный. Сразу чувствуется профессионализм и интерес к работе.
Позже я ещё пару раз слышал, как он говорит подобную фразу при обсуждении меня медсёстрам.
***
Примерно через пару недель после того, как я снова начал принимать таблетки, явился терапевт и, измерив моё давление, распорядился, чтобы мне утром и вечером давали ещё и таблетки от давления.
Дня через три я заметил, что при резком подъёме с койки и после даже малейших физических нагрузок у меня часто стала кружиться голова, всё расплывалось перед глазами, иногда в глазах темнело.
Сначала я не придал этому значения, к тому же порой мне эти «приходы» доставляли удовольствие. Но, когда это стало случаться раз по десять в день и больше, я сообщил об этом медсестре. Она начала плести какую-то чушь про переменчивую погоду, с чем тесно связывала мои помутнения. Я пытался спорить, объяснять, что такого со мной никогда не происходило, но всё оказалось бесполезно, она твёрдо стояла на своём и под конец спора добавила, что все вопросы не к ней, кэа к моему лечащему врачу. Я понял, что спор мной проигран и что доказывать ей что-либо не имеет смысла. Поэтому при следующей раздачи лекарств я вычеслил, какая из таблеток является таблеткой от давления, и положил её медсестре на стол со словами: «Её я пить не буду.» И удалился.
Но чуть позже я пришёл к мысли, что, вроде бы, медсестра ни в чём не виновата и что вообще будет здорово, если очередной такой «приход» меня вырубит окончательно. Поэтому после тихого часа я подошёл к медсестре с изменениями и попросил у неё ту таблетку. Она, хорошенько отчитав меня, вытащила злосчастное лекарство из выдвижного ящика своего стола и дала её мне.
Но, видимо, медсестра рассказала терапевту или ещё кому-то из врачей о нашем споре, так как на следующий день и всё последующее время лишних колёс в моём рационе не было.
Надо признаться, это обстоятельство отчасти расстроило меня; мне всё же следовало промолчать и продолжать и дальше получать удовольствие от малейших перегрузок.
***
Сегодня во время перекура после завтрака у меня случилась лёгкая стычка с местным шизофреником, которого все, включая персонал, называют Собака Павлова. Прозвище это появилось всего лишь из-за его фамилии Павлов.
В туалете, кроме унитазов, есть металлическое ведро, которое поставили специально для окурков. И каждый раз Павлов, после того, как выкурит свою сигарету, лез в это ведро, доставая из него зачастую грязные бычки и пытаясь докурить их. Многих это почему-то раздражало, в том числе и меня.
И вот во время этого самого перекура он снова полез в ведро. На него начали орать, но это оказалось бесполезно. Тогда я решил забрать ведро, но он вцепился в него и начал тянуть на себя. И я, не долго думая, просто-напросто отпустил ведро. Разумеется, Павлов отлетел, упал на пол и заодно ударился затылком об батарею. Резко вскочив на ноги, он с криком «Ах, ты так?!» бросился с ведром на меня. Я еле успел подставить руку, чтобы оно не прилетело мне в голову, потом снова толкнул его, после чего влетела медсестра.
Павлова немедленно отправили на вязки, у меня и у других спросили, как всё было. Все опрошенные были на моей стороне, что не удивительно. Конечно, и я, и они понимали, что моей вины тоже было не мало, к тому же у Павлова образовалась небольшая шишка от удара головой, но медсестра при личной беседе со мной заверила меня в том, что я ни в чём не виноват, что он сам напросился, и что врачу она изложит более подходящую версию. Это меня успокоило.
Конечно, мне было немного стыдно за своё поведение, за провокацию, но за последнюю неделю этот человек многих конкретно достал. Этим я себя и оправдывал.
***
А вообще, к психушке как-то привыкаешь, что ли, и если тянет домой, то не редко это происходит чисто инстинктивно. Особенно сильная тоска накрывает по средам и пятницам, то есть в дни, когда кого-нибудь выписывают. И не важно, сколько ты здесь пробыл, - несколько дней или месяцев, - каждый раз кажется несправедливым тот факт, что кто-то наклнец отправляется домой, а ты остаёшься здесь, взаперти.
Некоторые пациенты в эти дни вовсе замыкаются в себе на несколько часов или на весь день, некоторые плачут.
Мне удавалось хоть в какой-то степени бороться с тоской за счёт чтения, рисования, писанины, а также благодаря тому, что почти каждую ночь мне снилась Лера. Эти сны в коей-то степени помогали мне держаться на плаву.
Ещё я отчётливо помню момент, когда, находясь где-то между сном и бодрствованием, я услышал голос Леры, а точнее, услышал просьбу обнять её. Я попытался исполнить просьбу Леры, и мне даже показалось, что у меня получилось. Меня обуяло приятное спокойствие; я вслух произнёс: «Я люблю тебя, родная.» И затем безмятежно заснул.
Каждый раз я не забывал поблагодарить Леру за то, что она приходит в мои сны. Многократно бывало, что я сам, стоя у окна в пустой палате, обращался к ней с просьбой присниться мне. И ни разу не было такого, чтобы после этих просьб она мне не снилась.
Возможно, это звучит довольно странно, но так оно и есть.
***
Мне же достаточно странным казалось, что, если бы не многоэтажные новостройки, то из окон психушки был бы виден мой дом. Я часто смотрел в его сторону, будто пытаясь разглядеть сквозь новостройки одну из многочисленных пятиэтажек, напичканных в этом городе ещё задолго до моего рождения. И тщетность этих попыток приводила меня в уныние; как и то обстоятельство, что отсюда до дома мне идти не более десяти минут, а я торчу здесь второй месяц. Полнейшая и жестокая изоляция.
Часто невольно в голове рождался вопрос: как в этом месте лечиться от депрессии, если здесь практически всё сделано для того, чтобы она, наоборот, развивалась?
***
Как-то раз, зайдя покурить в туалет посреди ночи, я стоял, неспешно затягиваясь и выпуская дым, уставившись отсутствующим взглядом в стену напротив, и всецело ощущал жуткую пустоту внутри и во всём окружении. В голову закралось уже привычное: жизнь бессмысленна, бесполезна. И эхом отозвалось: я не хочу жить, не хочу жить, не хочу жить, не хочу жить, не хочу жить, не хочу жить, не хочу жить. Не хочу жить.
Докурив сигарету, я вернулся в палату, лёг и попытался заснуть. А эхо всё отзывалось в моей голове, словно заевшая пластинка. С ним я и заснул.
***
Как бы противоречиво это не выглядело, но ближе к выписке я снова стал бояться смерти. Возможно, дело в амитриптилине. Если так, то ничего страшного, ведь я решил, что, когда выберусь отсюда, не буду ни его, ни вообще какие-либо антидепрессанты.
К слову говоря, через какое-то время после трагедии я взялся приучать себя не бояться смерти – для того, чтобы без страха покончить с собой. Это оказалось не так уж просто, но в итоге у меня получилось. Помню, я даже делал несколько пробных попыток, но совсем слабых, вероятность смерти в результате которых была ничтожно мала. Потом я наметил примерную дату – первое или второе января, и успокоился, продолжая существование в ожидании назначенной даты.
Я предельно ясно понимал, что моя жизнь без Леры не имеет никакого смысла. Также мне казалось ужасно несправедливым то, что я здесь, а она – Там. Каждый день я винил себя за это (и по сей день продолжаю винить); иногда из-за этого у меня случались истерики. К счастью (наверное), в эти минуты я был один.
***
Жизнь остановилась. Весь мир, вся вселенная, всё, что меня окружает, и всё, что я делаю, всё это стало сплошной несуразностью, болью, тяжким бременем.
Единственное чего я хотел и хочу, - быть с Лерой. Но жизнь распорядилась иначе. А остальное для меня не имеет никакого смысла.
Сегодня двадцать третье марта две тысячи девятнадцатого года. До моей второй выписки, кажется, осталось совсем немного.
И я не знаю, за какой чертой я окажусь в следующий раз. Но одно я знаю точно: я здесь не навсегда.
___________________________________
P.S. Выписали меня 12.04.2019.
Если вам понравилась публикация, буду рада поддержке рублём.
Карта СБ 4817 7600 7309 7754 Полина С.
