(продолжение рассказа)
Анна словно провалилась в какое-то вязкое забытьё – она, словно сквозь вату, слышала крики людей, прибежавших из соседних домов, плач собственных дочерей. Помнила лишь, как склонилась над Михаилом, пытаясь остановить кровь, но сразу поняла, что все усилия тщетны – её муж покинул этот мир…А она так и не успела сказать ему, что любит, что прощает.
Потом появилась рыдающая Тамара и люди в шинелях и фуражках, они что-то спрашивали у Анны, соседей, опрашивали дочерей, которые первыми выбежали на улицу на крик Клавы. Но младшая дочь молчала.
Очнулась Анна лишь после звука пощёчины, и с ужасом поняла, что тётка Тамара, которая, казалось бы, любила её дочерей, как собственных внучек, только что ударила Клаву, и теперь трясла девочку за плечи.
- Говори, паскуда, кто папку зарезал? Ты же видела их, ты одна их и видела! – кричала тётка, занеся руку для нового удара. Но ударить девочку не успела – Анна с силой отшвырнула её от дочери, загородив ребёнка собой.
- Посмей только её тронуть, - с обманчивым спокойствием произнесла она, обняв ребёнка. – Чего вы от неё хотите, не видите, не в себе она?
Словно не узнавая, она обвела взглядом собственную кухню, в которой сейчас сидели чекисты, скорчившуюся в углу Тамару, испуганных дочерей.
- Кто тебе право дал бить мою дочь? – грозно спросила она Тамару. – Ты что здесь допросную устроила, а? Или, может, ты Клавдию подозреваешь в том, что она отца порешила? А ну убирайтесь вон! – прошипела Анна, обращаясь к непрошенным гостям, и, прихватив от печки тяжёлый ухват, двинулась на представителей власти.
- Тихо, Аня, тихо, уже уходим, - ответил один из них, и мужики, резво поднявшись и прихватив с собой рыдающую тётку, ушли, с опаской поглядывая на разъярённую женщину.
Но Анне было уже не до них – внимательно посмотрев на младшую дочь, она ласково провела рукой по её волосам, но девочка не отреагировала. Так же, как и на пощёчину. Она смотрела куда-то вдаль, не обращая внимания на происходящее вокруг, и вздрогнула лишь тогда, когда мать с силой громыхнула ухватом о железную печную заслонку. Вздрогнула, посмотрела на Анну, и горько заплакала.
- Слышит, слава Богу. И плакать может, уже хорошо. Только не говорит, онемела от горя. К врачу надо, сама не справлюсь, - пробормотала Анна, проведя руками над головой дочки и, прижав её к себе, заплакала сама – впервые за несколько недель. Она ни единой слезинки не проронила на похоронах и поминках, а люди – Анна знала – называли её бездушной. Да где им знать, что творилось в её душе? Разве они могли себе представить, сколько боли там поселилось – той самой боли, которую она сейчас должна выплакать, иначе не выдержит сердце, которое в последнее время и так давало о себе знать. И останутся девки сиротами…с тёткой Тамарой, у которой рука поднялась на неразумное дитя.
Тамара пришла на следующий день. Виновато склонив голову, потопталась в сенях и, извинившись и положив на стол гостинцы для девочек, вышла, позвав Анну «на разговор».
- Ты меня прости. Сама же знаешь, нет у меня своих детей, Мишка мне как сын был…А теперь кроме вас, никого у меня не осталось. Не серчай, Анна, - тётка вновь заплакала и Анна вместе с ней. Так они и сидели в сенях на старом сундуке и, выли, оплакивая близкого человека, которого уже никогда не смогут вернуть…
Время шло, Анна, которой Тамара выхлопотала отгулы, вновь вернулась на работу – детей надо было кормить, а теперь, без Михаила, это было непросто. Девочки учились в школе, а Клава…она продолжала молчать, сидела, уставившись в одну точку. Девочка почти ничего не ела и таяла просто на глазах. Анна и Тамара, посоветовавшись, решили показать её врачам, но те только руками разводили – девочка была абсолютно здорова, а отсутствие речи стало последствием стресса и неизвестно, заговорит ли она когда-нибудь.
Впрочем, особых чудес Анна от них и не ждала. Успокоительные пилюли, прописанные медиками, спрятала от греха подальше в шкаф, а дочь продолжала лечить отварами трав, молитвами да заговорами. Частично лечение помогало – Клава начала есть, спокойно спать по ночам и с интересом слушала истории о школьной жизни, которые рассказывали ей старшие сёстры. Но никто не слышал от неё ни звука.
- Вашу девочку мы в школу принять не можем, - С сочувствием произнесла пожилая директриса Инесса Львовна, поправляя очки. – Ну, просто никак не можем, голубушка. Она ведь совсем не разговаривает. Давайте ещё годик подождём.
Как и все в округе, она знала причину Клавиной немоты и, будучи человеком пожилым и опытным, понимала, что девочку ни в коем случае нельзя ограждать от жизни, «укутывать в вату». О чём и не преминула сказать возмущённой Анне, добавив: «А вы не сердитесь, Аннушка, я давно на свете живу и знаю, что говорю».
Анна и в самом деле буквально «дышала» над дочкой, стараясь оградить её от всех происходящих в жизни событий – и хороших, и плохих. И ещё больше расстроилась, когда с требованием «прекратить делать из ребёнка кисейную барышню» к ней обратился доктор, да не какой-нибудь, а московское светило в области детской психиатрии.
Альберта Ивановича, приехавшего из столицы инспектировать местную больницу, привела Тамара – умела она располагать к себе людей, что и говорить. А когда рассказала доктору обо всех обстоятельствах, приведших к немоте ребёнка, у того аж глаза загорелись – он, как истинный фанат психиатрии, сразу «ухватился» за интересный случай. Но едва маститый профессор переступил порог Анниного дома и встретился глазами с матерью маленькой пациентки, так сразу понял, что пропал – окончательно и бесповоротно.
(Продолжение следует)