18 февраля католическая церковь празднует день памяти блаженного Гвидо ди Пьетро, в монашестве Джованни Фьезоле.
Нам этот человек известен под именем Фра Беато Анджелико.
Хотя всякий, кто немного знает латынь или итальянский, сразу поймет, что это явно не имя собственное.
«Beato» – значит «блаженный», «angelico» – «ангельский», ну а «fra» переводится, как «брат». То есть, «Брат блаженный ангельский». Насколько знаю, это единственный живописец, носивший подобные «титулы».
Вазари (1511-1574), написавший биографию художника, называл его просто Фра Анджелико. А приставка «вeato» появилась еще при жизни живописца.
Но чем же Фра Анджелико заслужил это?
Наверно, тем, что всю жизнь служил одному лишь Богу и красоте. И еще тем, что мало найдется мастеров, чьи работы проникнуты настолько искренним и глубоким религиозным чувством.
Биография художника незамысловата.
Он родился в 1400 году в местечке Виккьо близь Флоренции.
В 18 лет вступил в доминиканский монастырь во Фьезоле - отсюда его монашеское имя (хотя есть предположение, что обет послушания он дал гораздо раньше, еще будучи совсем ребенком).
Где и как юноша выучился живописи, не известно.
Начинал он, видимо, с миниатюр к религиозным книгам. Затем перешел на крупные формы и стал не только работать над украшением своего монастыря, но и выполнять заказы со стороны.
В 1434 году во Флоренцию из изгнания вернулся Козимо Медичи Старший (1389-1464), богатейший банкир Европы, видный политический деятель Флорентийской республики.
Желая упрочить репутацию, он начал покровительствовать церкви.
В 1435 г. монахи общины Сан-Доменико, к которой принадлежал и Фра Анджелико, получили во владение сначала церковь Сан-Джорджо Сулла Коста, а в следующем году — монастырь Сан-Марко. Правда, весь комплекс находился в ту пору почти в руинах и нуждался в восстановлении. По настоянию Козимо за перестройку принялся его любимый архитектор Микелоццо ди Бартоломео (1396-1472).
Естественно, перестроенный монастырь надо было заново расписать. За это, по поручению настоятеля и Козимо, брат Джованни взялся с охотой и рвением. Он расписывал не только собор, зал Капитула, но и коридоры с кельями. Конечно, не в одиночку – у него уже были ученики.
Авторство фра Джованни окончательно подтверждено лишь в шести случаях — это «Noli me tangere» («Не тронь меня!»), «Благовещение», «Преображение», «Осмеяние Христа», «Коронование Марии» и «Введение во храм», а также «Поклонение волхвов» в келье №39 (кстати, именно в ней останавливались самые именитые гости монастыря, в том числе Козимо Медичи и папа Евгений IV).
Наиболее значительным произведением этого цикла является большое «Распятие» в зале Капитула — фреска, написанная на северной стене и замкнутая архитектурной аркой.
В своем «Жизнеописании…» Вазари рассказывает, что Козимо Медичи
«поручил ему (Фра Анджелико) написать… все Страсти Христовы: с одной стороны у подножия креста изображены в печали и слезах все святые, которые были главами и основателями монашьих орденов, а с другой — св. Марк Евангелист около матери Сына Божьего, лишившейся чувств при виде распятого Спасителя мира; ее окружают Марии, которые в глубокой горести ее поддерживают, и святые Козьма и Дамиан… Под этим произведением он написал в виде фриза… родословное древо доминиканского ордена со св. Домиником у его основания, а в круглых медальонах… всех пап, кардиналов, епископов, святых и магистров богословия, которые до того времени входили в его орден братьев-проповедников».
Некоторые из них представляют собой подлинные портреты.
Удивительно, что эту грандиозную работу брат Джовании умудрялся совмещать с весьма приземленной деятельностью – в 1443 году он был избран синдиком (казначеем) Сан-Марко. Впрочем, художник был известен на весь город своей добротой, скромностью и честностью. Кому же еще было поручить такое дело.
Конечно, такой грандиозный труд был прославлен и за пределами Тосканы.
Тем более, папа Евгений IV жил во Флоренции более девяти лет и принимал участие в освящении перестроенного монастыря, где «ради утешения братии… он оставался целый день и даже провел ночь в келье… которая теперь носит название кельи Козимо».
Келья эта, по всей видимости, была украшена «Поклонением волхвов» кисти Фра Анджелико.
Понятно, что в 1445 году он пригласил художника в Рим расписывать стены несуществующей ныне церкви Крещения в Ватикане.
Есть даже легенда, что когда освободилось место архиепископа Флоренции, папа предложил его художнику, но скромный живописец отказался и упросил назначить на должность своего протеже – викария монастыря Сан-Марко.
Упоминая об этом случае, Вазари восхищенно восклицает:
«Такова была великая и поистине редчайшая доброта брата Джованни — уступить столь великие предложенные ему первосвященником сан, почесть и должность тому, кого он верным взглядом и искренне, от всего сердца считал значительно достойнее себя. Хорошо было бы, если бы духовенство нашего времени научилось от этого святого человека не гоняться за теми должностями, которых они не могут достойно нести, и уступить их достойнейшим».
Затем, в 1447 году, художник, уже вместе с учеником, Беноцццо Гоццолии, расписывал стены капеллы Николина во Дворце пап по поручению нового понтифика Николая V.
В 1450 году фра Джованни был избран настоятелем монастыря Сан-Доменико во Фьезоле.
В 1453 году он опять приехал в Рим, вероятно, получив новый заказ от папы. Но его работ этого периода не сохранилось.
Умер монах-живописец тоже в Риме в феврале 1455 года, где и похоронен.
На его могиле по поручению папы выбита надпись:
«Здесь покоится досточтимый художник Фра Джованни из Ордена проповедников. Пусть хвалою мне будет не то, что казался я вторым Апеллесом, но что все, чем владею, отдал Тебе, о Христос. Иные творения живы на земле, другие на небе. Город Флоренция, Этрурии цвет, дал мне, Джованни, рожденье».
Вот такая «простая» жизнь очень талантливого и глубоко верующего человека.
Я понимаю, прекрасно понимаю Николая Гумилёва, бесконечно любившего этого художника.
Рафаэль, Микеланджело, Боттичелли – это прекрасно, это действительно совершенство, притягивающее и слепящее. В их картинах нет уже и следа от прошлого, словно Средневековье не только-только отступило, еще не отпустив Европу из своих могучих объятий, а ушло уже давно.
А вот в работах Фра Беато эпохи удивительным образом сочетаются. Его искусство являет собой синтез готических традиций и новых, истинно ренессансных находок. В то же время оно сохраняет свою непосредственность и поэтичность.
Именно этим он выделяется среди мастеров Кватроченто. А некоторые его творения можно, скорее, отнести к периоду Треченто.
Например, «Коронование Марии», созданное для госпиталя Санта-Мария Нуова. Этот золотой фон, позы, «неточность» перспективы, которая хоть и соблюдается, но не в отношении центральных персонажей… Впрочем, это ничуть не мешает любоваться картиной.
Вообще от работ этого живописца веет какой-то поразительной теплой искренностью и верой. Есть легенда, что Фра Анджелико писал картины, стоя на коленях, и никогда не исправлял и не переделывал свои работы, оставляя их такими, какими они получились с первого раза, считая, будто именно в таком виде они больше всего угодны Господу.
«Некоторые утверждали, что брат Джованни никогда не брался за кисти, предварительно не помолившись. Всякий раз как он писал Распятие, ланиты его обливались слезами; недаром в ликах и положении его фигур обнаруживается доброта его искренней и великой души»
- писал Вазари в своем труде.
И добавлял:
«(он был) столь же отличным живописцем… как и отменным иноком… Хотя он мог бы беззаботнейшим образом жить в миру и приобрести сверх того, что имел, все, что захотел бы, при помощи тех искусств, которыми владел еще в детстве, он тем не менее пожелал для своего удовлетворения и покоя, будучи от природы уравновешенным и добрым, для спасения своей души принять на себя послушание в ордене братьев-проповедников».
А вот отзыв безымянного современника о росписи монастыря Сан-Марко:
«Замечательна также живопись главного алтаря, изображений в зале Капитула, и в первом дворике, и во всех кельях верхнего этажа, и «Распятия» в трапезной. Все это написано братом-доминиканцем из монастыря во Фьезоле, который был величайшим в Италии мастером живописи… Он был человеком величайшего смирения и веры».
Конечно, нужно быть искусствоведом и отлично знать живопись Треченто и Кватроченто, чтобы научно объяснить, какие именно реформы в технике живописи совершил Фра Джовани.
Хотя... вписать в форму триптиха целую монументальную картину, как он это сделал в «Снятии с креста», написанном для алтаря церкви Святой Троицы - это большое достижение.
Наверно, в этом и была его новизна – не отталкивая устоявшихся форм и канонов, работая с привычными сюжетами, не пытаясь обогатить или изменить палитру красок, художник все-таки работал по-новому. Его картины не спутаешь ни с готической живописью, ни, тем более, с картинами «титанов» возрождения.
Хотя, мне кажется, не будь его и не создай он во Флоренции живописную школу, Боттичелли и Микеланджело негде было бы развивать свой дар.
А еще очень интересно, что Фра Джованни расписал именно монастырь Сан-Марко, тот самый, чьим настоятелем через три десятка лет после его смерти станет Джироламо Савонарола. Уверена, именно дивные фрески брата-монаха часто вдохновляли знаменитого проповедника на блестящие комментарии к библейским текстам, богословские труды и проповеди.
Истинная красота проста в своем совершенстве, словно античные статуи, которые мы сегодня и представить не можем раскрашенными, потому что они недосягаемы в своем беломраморном великолепии.
Все работы художника доказывают ту истину, которую, по словам Гумилёва, понял Бальмонт:
«К. Бальмонт первый догадался о простой как пален и старой как мир, но очень трудной для понимания истине, что поэзия состоит, в конце концов, из слов, так же как живопись из красок, музыка из чередования звуков».
(Н. Гумилёв. Вожди новой школы)
«Земная любовь» и «смиренная простота» проникнутых истинным религиозным чувством фресок и картин с ясными ликами ангелов и святых не менее ценна, чем «слепящее совершенство» образов Боттичелли или загадочные лица Да Винчи.
Ведь это очень редкий талант – сочетать в себе любовь к миру и веру в Бога.
В стране, где гиппогриф веселый льва
Крылатого зовет играть в лазури,
Где выпускает ночь из рукава
Хрустальных нимф и венценосных фурий;
В стране, где тихи гробы мертвецов,
Но где жива их воля, власть и сила,
Средь многих знаменитых мастеров,
Ах, одного лишь сердце полюбило.
Пускай велик небесный Рафаэль,
Любимец бога скал, Буонаротти,
Да Винчи, колдовской вкусивший хмель,
Челлини, давший бронзе тайну плоти.
Но Рафаэль не греет, а слепит,
В Буонаротти страшно совершенство,
И хмель да Винчи душу замутит,
Ту душу, что поверила в блаженство.
На Фьезоле, средь тонких тополей,
Когда горят в траве зеленой маки,
И в глубине готических церквей,
Где мученики спят в прохладной раке.
На всем, что сделал мастер мой, печать
Любви земной и простоты смиренной.
О да, не все умел он рисовать,
Но то, что рисовал он, — совершенно.
Вот скалы, рощи, рыцарь на коне, —
Куда он едет, в церковь иль к невесте?
Горит заря на городской стене,
Идут стада по улицам предместий;
Мария держит Сына Своего,
Кудрявого, с румянцем благородным,
Такие дети в ночь под Рождество
Наверно снятся женщинам бесплодным;
И так нестрашен связанным святым
Палач, в рубашку синюю одетый,
Им хорошо под нимбом золотым:
И здесь есть свет, и там — иные светы.
А краски, краски — ярки и чисты,
Они родились с ним и с ним погасли.
Преданье есть: он растворял цветы
В епископами освященном масле.
И есть еще преданье: серафим
Слетал к нему, смеющийся и ясный,
И кисти брал и состязался с ним
В его искусстве дивном… но напрасно.
Есть Бог, есть мир, они живут вовек,
А жизнь людей мгновенна и убога,
Но все в себе вмещает человек,
Который любит мир и верит в Бога.
(Николай Гумилев. Фра Беато Анджелико)