Долго ничего не записывать, когда привык делать это каждый день, — значит вдохнуть и не выдыхать. В голове что-то трещит, как трещат сухие ветки в камине. Во мне много слов, но все какие-то сломанные, слабые, скучные. Всегда думаешь, после перерыва они вырвутся из-под руки армией — стройные ряды предложений с блестящими нашивками на чугунно-твёрдых грудях, марширующие призвуки запятых — на деле же, только исковерканная попытками пустота.
Мои любимые места по дороге на работу: непослушный, точно молодая неприручённая лошадь, лифт; табло электронных часов, видимое в одном из классов лицея в четырёх минутах от дома; грязно-красная голова светофора, дающая законную передышку; вторая голова-близнец далее по маршруту; лавка со спелыми фруктами в пятидесяти минутах от дома, источающая сахарный аромат пятнистых бананов. Места, по которым скучать я не буду: обилие бетона и человеческих тел в разной пропорции от супермаркета до метро, тесные недра случайного вагона; неудобный стул в кабинете, стоящий спинкой к двери начальства, так что каждый раз вздрагиваешь от звука резко повёрнутой ручки.
Подобным образом можно описать окружавшие меня здесь будни: я трясусь внутри и вместе с лифтом, я отсчитываю время, меняю пропорцию тел относительно бетона, проталкиваюсь в глубь поезда, я покупаю банан, я вздрагиваю.
Работая, высыпаться невозможно. Практически сбилась с ног. “На ровном месте!” — воскликнул тогда заведующий кафедрой финансов, вытянутоголовый, одетый с иголочки. Влажный тёплый пол, похожий на больничный; я встала после — буквально — падения; встала натужно, с болью в бедре, с глупым смешком. Хотелось остаться внизу ещё на минуты три, в том же тягучем забытье, которое утром прижимает тебя к постели. Поднялась и зашла в кабинет декана. Отчётливо: “Там Вас ждут.” Декан — женщина властная и непоколебимая. Лишь изредка она проявляет мягкость, из-за чего наблюдать последнюю даже жутковато. Ей нравилось писать записки, по-разному употребляя моё имя: “Олена, зроби то”, “Алена, те”, “Алёна, и вот это!” Заданий тоже было на троих.
В соседнем помещении две методистки: длинношеяя Е.О., напоминающая прозорливого суриката, театральная и смешная; и вторая, очень вежливая дама со стандартными размерами любой из своих частей. Сначала Е.О. забегала ко мне с готовыми справками раз в день, потом заковыливала, драматично, крайне неестественно подворачивая ушибленную ногу, минимум дважды в час. В первый трудовой понедельник она сказала: “Мы все так удивлены, что ты выбрала это!” А в последнюю пятницу, обводя пальцем табличку с инициалами декана, шептала, вновь неумышленно пародируя Билли Миллигана: “Мы все тебя понимаем, но будем грустить”. Дальше по курсу — обитель небольшого коренастого преподавателя, приветствуя которого, нужно быть готовой к слащавому “бонжууур” с поворотом вокруг своей оси; кабинет заместителя, где в минуты особо напряжённой работы, он включал непостижимую электронную музыку, вторя ей сильным нажатием пробела; муравейники кафедр; ленивые скопления крохотных отдельчиков. Я научилась видеть забавное в фамилиях учащихся а-ля кулинарный отдел, сохраняя при этом серьёзность лица: вызов на сессию Масло, приказ-отчисление Свёклы.
Минувшая пара месяцев — судороги умирающего во мне студенчества. Бессонные, бессловесные… хотя бы не совсем бессмысленные! Больше в Университете мне взять нечего.