Сначала подумалось, что это работа студента. Очень педантичного и въедливого молодого специалиста, который еще не понял, что можно делать проще. Раньше я таких книг на русском языке не видел.
Текст: Денис Хрусталёв, фото предоставлено М. Золотаревым
Жанр тотального комментария у нас встречается редко. Удивительное дело: 1901 год, текст памятника напечатан на 12 страницах, а комментарии к нему – на 236! Апофеоз научной скрупулезности.
Я читал эту книгу долго, переписывал, несколько лет не сдавал с абонемента, искал сведения об авторе, ничего не находил, понял, что не о всех светилах отечественной медиевистики узнал в университете. На титульном листе значилось: «И.М. Ивакин». Из библиотечной карточки я узнал, что он – «Иван Михайлович». Название книги: «Князь Владимир Мономах и его «Поучение». Часть первая. Поучение детям, Письмо к Олегу и отрывки». Москва, Университетская типография, 1901 год.
В предисловии Ивакин указал: «Обзор жизни и деятельности знаменитого князя должен составить вторую часть, которая написана, но не вполне готова для печати». Но библиографы ничего найти не могут. Скорее всего, продолжение так и не вышло. Полноценной биографии Владимира Мономаха у нас вообще до сих пор нет. А текст Ивакина, судя по всему, исчез. Картотека выдает только еще одну его работу: комментированный перевод Бернгарда Таннера «Описание путешествия польского посольства в Москву в 1678 году», изданный в 1891 году. Ее я тоже заказал, полистал, но это был не мой период. Меня интересовала ситуация конца XI века. И именно Ивакин открыл для меня этот мир, полный непривычных языковых формул, чопорных и одновременно простых взаимоотношений, географического охвата, этнической неопределенности, политических коллизий и невероятных возможностей, зачастую нереализованных. Ивакин прокомментировал в «Поучении» почти каждое слово или понятие, попытался рассказать про каждую неясность или двусмысленность. А сюжет про супругу князя вообще тянет на отдельную брошюру, занимая 50 страниц!
До сих пор комментарий Ивакина к «Поучению» самый подробный. Хотя у нас почему-то принято ссылаться прежде всего на издание Д.С. Лихачева в серии «Литературные памятники». Но у Лихачева по сравнению с Ивакиным – краткий курс. Конечно, к 1950 году было много написано нового, сейчас – тем более. И некоторые опусы Ивакина мне казались немного детскими. Но Лихачев Ивакина заменить не может, а лучшего пока не создано. И это удивительно!
А недавно я случайно наткнулся на мемуары Ивакина. Оказывается, он много лет находился в близких отношениях со Львом Толстым, Николаем Федоровым, Афанасием Фетом, входил в узкий круг московских интеллектуалов конца XIX века и при этом был обычным преподавателем русского языка в гимназии. О знакомстве с именитыми фигурами Ивакин написал воспоминания, большей частью опубликованные. Я все их проштудировал, просмотрел смежные материалы, пытаясь понять: как получилось, что такой высококвалифицированный специалист не учтен в плеяде светил? Откуда он возник и куда пропал, оставив для вечности всего одну, пусть и отличную, монографию?
В 1880–1885 годах Ивакин работал репетитором у детей Льва Толстого и подолгу жил в Ясной Поляне. С этим связан интерес к нему исследователей творчества писателя, и этому мы обязаны сохранности его воспоминаний. Впервые заметная часть их увидела свет в «Литературном наследстве» в 1961 году. Предисловие написал сын писателя, Сергей Львович, который был учеником Ивакина и после его смерти постарался восстановить биографию наставника. Много позднее записки Ивакина были опубликованы в части, касающейся его взаимоотношений с Николаем Федоровым и Афанасием Фетом.
Все это позволяет составить набросок увлечений, жизни и творчества историка, филолога, интеллектуала, который, кажется, не претендовал на знаковое место в историографии. Но тем не менее и столетие спустя предстает более чем заметным медиевистом. И думалось мне, что это загадка и нужно найти ключ, который позволит превратить парадокс в захватывающий роман из взлетов, падений, дерзаний, побед, лишений и посмертной славы, а на поверку оказалось, что пишу портрет русского интеллигента классической эпохи.
Иван Михайлович Ивакин родился 1 октября 1855 года в семье московских мещан среднего достатка. Отец его, Михаил Федорович, был купцом третьей гильдии, мать, Анна Филатовна, была дочерью купца третьей гильдии Ф.Д. Зернова. Про их судьбу и семейные отношения мы ничего не знаем – они никак не отразились в воспоминаниях Ивакина. Лишь вскользь он отметил, что может проследить своих предков из Серпухова почти до времен Смуты. Одна из его записей 1886 года сообщает: «Толковали мы в [Румянцевском] Музее и домой пошли вместе [с Н.Ф. Федоровым]. Дорогой я сказал, что в книге Симсона «История Серпухова» я нашел кое-какие указания о моих предках – их можно проследить, пожалуй, до Смутного времени. – «Их можно проследить и после эпохи Петра, – сказал Н. Ф-ч, – справьтесь в Писцовых книгах. По-моему, каждый учитель должен быть историком своего уголка».
Краевед Павел Симсон дал описание Серпухова по переписным книгам XVII века. В частности, он указал, что в ревизии 1649 года к посаду приписано было богатое «Сельцо», прежде именовавшееся Мироносицким селом и принадлежавшее Высоцкому монастырю, где из 62 дворов можно встретить дворы «и теперь известных фамилий в городе, большей частью живущих в той же местности», в том числе Ивакиных.
Иван Михайлович происходил из династии предпринимателей, столетиями промышлявших в Москве и Подмосковье. Образование он получил по тем временам лучшее. Сначала учился в Первой московской классической гимназии, но в восьмом классе остался на второй год и затем перешел в VI гимназию, которую окончил в 1876 году. Тогда же поступил в Московский университет на историко-филологический факультет, откуда был выпущен в 1880-м «при очень хорошем поведении и отличных успехах». Его университетские годы совпали с периодом становления современных гуманитарных исследований и утверждения историографических принципов, а также сменой поколений в среде преподавателей, причем Ивакин посещал лекционные курсы еще старой школы.
До 1877 года деканом историко-филологического факультета был известный знаток русских литературных древностей Николай Тихонравов, который в указанном году был избран ректором. Его место занял на 1877–1880 годы историк нового времени Нил Попов. Российской словесностью заведовал престарелый Федор Буслаев, который с 1881 года отказался от преподавания. Тогда на факультете уже трудился молодой Александр Дювернуа. Курс по русской истории читал Сергей Соловьев, которого после смерти в 1879-м сменил Василий Ключевский. Ивакин слушал еще Соловьева, о чем упомянул в беседе с Толстым, когда граф назвал знаменитого историка «человеком почтенным, но тупицей».
Среди однокурсников Ивакина были будущие видные ученые, а также важные государственные деятели. В письме от 27 апреля 1899 года Николаю Федорову он описал неловкую ситуацию, которая сложилась у него с литературоведом Николаем Черногубовым: «Просил он [Черногубов] и меня подействовать в его пользу – на кого бы Вы думали? На теперешнего председ<ателя> в цензурном комитете, князя Шаховского! Когда я был товарищем ему по гимназии и по университету, по-дружески дрался с ним до окровянения; потом, после университета, долго с ним не встречался – он стал цензором. Встретился я с ним года 3–4 назад у Вас в каталожной, и мы после нескольких минут колебания перешли на старое, гимназическое ты. Известный Вам [Я.Ф.] Браве слышал это и, должно быть, изумился и чуть ли не возблагоговел. С цензором, да еще с князем на ты – вещь немалая! – «Я бы на Вашем месте, – говорил он Черногубову, – сейчас бы через Ивакина стал действовать – ведь он с ним на ты!» Но Черногубов тогда промедлил действовать, вероятно, потому, что не предвиделось нужды. Основываясь на моем прежнем знакомстве с Шаховским, теперь он просит меня походатайствовать за него перед ним. Я никогда, понимаете ли? никогда не писывал Шаховскому, и вдруг махну теперь прямо просьбу, чтобы он дал Черногубову место по цензурному ведомству! Признаюсь, я пришел в немалое затруднение, как писать».
Ивакин дружил с блистательным историком Михаилом Корелиным, еще одним своим однокурсником. Корелин окончил факультет с золотой медалью и был оставлен при кафедре для подготовки к профессорскому званию. Они много лет поддерживали приятельские отношения. Собственно, Корелин и отрекомендовал Ивакина Толстому.
«УЧИТЕЛЬ НАШ НОВЫЙ ПРЕМИЛЫЙ»
Сразу по окончании университетского курса Иван Михайлович получил приглашение преподавать в Симферополь. Но южане в итоге отказали, взяв на должность другого. В конце августа 1880 года Ивакин оказался буквально не у дел, и вариант учить графских детей был как нельзя кстати; да и оклад приличный – 1000 рублей в год. Толстой много лет безвылазно жил в Ясной Поляне, а дети подросли, и Сергея Львовича нужно было готовить к экзамену на аттестат зрелости. Позднее Ивакин также давал уроки Татьяне Львовне, Илье и Льву Львовичам. Ивакина наняли преподавать греческий и латынь.
В Ясной Поляне он одновременно писал диссертацию, которой занимался по утрам, отчего график уроков был специально смещен на вторую половину дня. Защитился по весне – кандидатский диплом Ивакина датирован 29 мая 1881 года. Сразу затем определился в III московскую гимназию преподавателем русского языка в параллельных классах, где с 1884-го ему добавили и географию. Последующие тридцать лет места работы Иван Михайлович не менял.
До 1886 года зиму он проводил в Москве, а летом уезжал репетиторствовать в Ясную Поляну, с графом у него сложились добрые отношения. В переписке Толстого 1880–1887 годов Ивакин занимает заметное место. О знакомстве с ним Толстой писал жене 30 августа 1880-го: «кандидата нашел прекрасного»; и 1 сентября 1880 года – философу и публицисту Николаю Страхову: «Учителя филолога прекрасного человека нашел». Софья Толстая – писательнице Татьяне Кузминской 5 октября 1880 года: «Учитель наш новый премилый. Учит прекрасно и притом тихий, наивный, с ним очень легко и образованный такой».
В дневниках беседы с Ивакиным отмечены писателем 21 мая и 6 июля 1881 года. Ивакин нередко бывал гостем Льва Толстого в Москве, где его визиты зафиксированы дневником писателя 16 марта, 12, 22 и 29 апреля 1889 года. Кроме того, они находились в переписке.
Дружеская связь установилась у Ивана Михайловича с его учеником Сергеем Толстым. В мае 1883 года они предприняли совместное путешествие в самарское имение графа. Сначала даже намеревались сделать это из Москвы на лодке, купив которую проплыли четыре дня, но потом на Оке пересели на пароход. Вскоре их пути с «Сережей» разошлись, но под конец жизни снова переплелись. В 1961 году в качестве предисловия к запискам Ивакина Сергей Толстой писал: «Видался я с Ивакиным и в последующие годы, но все реже и реже. <…> В Москве он долгое время жил в маленьком доме дьякона церкви Знамения в Теплом переулке, а позднее – на Зубовском бульваре (д. Матвеевой), вместе со своей матерью-вдовой и сестрами Анной и Павлой, которые в нем души не чаяли. Последние годы своей жизни он был болезненным человеком, но не прекращал педагогической деятельности. Он умер 26 февраля 1910 г. от воспаления легких. Я был на выносе его тела. Почтить его память пришло много народа, и я слышал очень теплые отзывы о нем».
Впоследствии именно Сергей Толстой выкупил у сестер Ивакина рукопись воспоминаний об отце. А мог бы и весь архив выкупить, включая биографию Мономаха! Но уж бог весть, может, не счел…
В 1880–1881 годах, когда Ивакин жил в Ясной Поляне, Толстой работал над переводом Евангелия. Писатель часто с ним консультировался, просил перечитать и отредактировать, тем более что речь шла о греческом оригинале. Ивакин также выступал корректором некоторых толстовских рукописей, часть из которых, как было отмечено издателями ПСС Толстого, хранилась в «собрании Ивакина» в РГБ. Как известно, в декабре 1939 года все рукописи писателя и смежные фонды были переданы во вновь созданный Государственный музей Л.Н. Толстого, но в его архиве никакой коллекции Ивакина нет. Некоторые связанные с ним документы хранятся в РГАЛИ. Следов второй части книги о Владимире Мономахе нигде не обнаружено.
Круг чтения
Я вчитывался в воспоминания Ивакина, пытаясь уловить свидетельства занятий его самого, но скромность автора и концентрированность на главных предметах – мыслителе Толстом или философе Федорове – не позволяли проникнуть глубже. Так мне и осталась неизвестной тема его диссертации, которую он писал в Ясной Поляне. Надо полагать, она должна была иметь отношение к классическим языкам. В записках Иван Михайлович отметил о Толстом: «Нам и в гимназии и в университете говорили о народной словесности, но... но вот перед собой я увидел человека, нет – великого писателя, который действительно любил ее, действительно умел ценить краткость, меткость, простоту народной речи, а – главное – умел этой речью пользоваться. Вслед за ним и я в своем маленьком ничтожном деле, при писании кандидатской диссертации, старался по возможности избегать искусственности, вычурности литературного языка, и сколько раз при переводе Апулеевой сказки об Амуре и Психее слова и обороты простого разговорного, даже мужицкого языка облегчали и выручали меня!..»
Чуть больше ясности с кругом чтения Ивакина в толстовский период. Его контролировал граф – буквально забегал в комнату и просматривал имеющиеся книги. Иван Михайлович некоторые прятал. Например, романы самого Толстого, которые писатель к тому времени недолюбливал, считал «белибердой» и едва ли не презирал.
Примечательно, что сам Толстой совсем не был знатоком русских древностей. Ивакин вспоминал, что указал писателю на житие Николы Святоши, о котором граф едва только слышал, но «обещал принять к сведению». Не знал Толстой и Фридриха Ричля – знаменитого немецкого филолога-латиниста, которого Ивакин полагал классиком, а Федоров оставил о нем целую серию заметок. Еще графа возмущали восхищения Шопеном и Бетховеном. Толстой заставил Ивакина прочитать «Критику чистого разума» Канта на французском, только что вышедший перевод на русский «Мир как воля и представление» Шопенгауэра и далее: «Кризис западной философии» Соловьева, «История политических учений» и «Наука и религия» Чичерина, не говоря о многих сочинениях, касающихся истории раскола, христианства, Библии: например, Щапова, Ренана, Рейса».
Тогда многие интересовались политэкономическими и геополитическими теориями, а потому в толстовском кругу обсуждали книги Генри Джорджа «Прогресс и бедность», Томаса Мальтуса «Опыт закона о народонаселении», работы Джона Милля, Чарльза Дарвина и, конечно, Николая Данилевского. Темы церкви, духовных учений и русского раскола также были приоритетными. В записке от 16 ноября 1880 года московскому книготорговцу Соловьеву Толстой пишет о том, чтобы книги, указанные И.М. Ивакиным, были записаны на его, графа, счет. Помета Соловьева указывает, что «отпущено 1 экземпляр «Раскольничьи дела» Есипова, 2 части». Осенью 1887 года Ивакин отметил в разговоре с Федоровым только что вышедшую книгу А.С. Пругавина «Раскол – сектантство»: «Книга почтенная, но, – сказал я, – все труды Пругавина порождены мыслию, что и мы, русские, не хуже людей – и у нас протест, есть мнения, ереси».
12 апреля 1889 года Ивакин был в гостях у Толстого в Москве и записал: «Поговорили мы немного про Петра Хельчицкого, о котором (или мне так показалось?) Л.Н. как будто ничего не знал, я было упомянул имя одного из его последователей – Коменского…» Но их прервали. На другой день Ивакин «пришел в Публичную библиотеку справиться об Анненкове, который занимался Хельчицким, разговорились потом [с Н.Ф. Федоровым] о Толстом – глядь, он и сам тут! Пришел за книгами, где идет речь об американских сектах.
Посмотрел, что читаю. Видит – о Хельчицком.
– А у меня после вас были вчера Стороженко и Янжул. Янжула я уж года два просвещаю о Рёскине, американском писателе – имеете понятие? – и он только теперь выписал его себе. Заговорили мы вчера о Хельчицком...
– Что же, знает о нем Стороженко?
– Нет.
– Как? Да ведь это даже у Пыпина есть, как же ему-то, профессору-то всеобщей литературы, не знать? Ведь вся и немецкая реформация-то взошла на чешских дрожжах!
– Это правда, – отозвался Николай Федорович.
– У них такая казенщина, – отвечал Л.Н., – но я спрашивал о Коменском – о Коменском он знает!
Вчера, после ухода барыни, я говорил Л.Н. о Коменском – о том, что он был педагог, имевший всеевропейское значение, на что он мне сказал: «Ну? ведь он был чех!» О Коменском он сказал, что это был не столько философ, сколько педагог.
– Да и у нас о Коменском есть много, – отозвался Николай Федорович, – есть его «Orbis pictus» – перевод еще прошлого столетия».
Из примечательного разговора можно сделать вывод о круге интересов его участников, а также о способах передачи информации. Толстой был очень общительным и деятельным человеком, с интересами широкого охвата, но прежде всего в связи с верой и религиозностью. Гусит Петр Хельчицкий – певец непротивления злу, анархизма и пацифизма – был буквально провозвестником идей самого Толстого, очень близким ему автором, которого едва начали переиздавать в конце XIX века. Комментаторы воспоминаний утверждают, что Ивакин не был первым, кто сообщил писателю о нем – эта честь принадлежит Томашу Масарику. Однако, судя по всему, Яна Амоса Коменского Толстой к тому времени не читал, хотя его Orbis sensualium pictus («Видимый мир в картинках»; 1658) в русском переводе появился еще в 1768 году. Очевидно, что в 1880-е годы чешские антиклерикалы вызывали особый интерес среди московских книгочеев.
КРУЖОК ФЕДОРОВА
Иван Михайлович являлся завсегдатаем библиотеки Румянцевского музея, где в каталоге царствовал Николай Федорович Федоров – личность удивительная и незаурядная. Служил он там четверть века и первым составил систематический каталог, легший в основу каталога РГБ. Дружбой с Федоровым дорожили Циолковский, Достоевский, Соловьев, Фет, Толстой и многие другие книголюбы. О его личных качествах отзывались только в превосходной степени: аскет, нестяжатель, выдающийся библиограф. При жизни он сторонился широкой известности, главным делом считал книги, которые знал, любил и делился этим. После работы у него в каталожной собирались ценители и вели беседы. Там оформились философские взгляды Федорова, которого теперь называют основателем «русского космизма».
Ивакин был частым собеседником Федорова, порой записывал под диктовку его мысли, редактировал и переписывал набело статьи. Федоров в своих работах упоминал Ивакина, иногда ссылаясь на него как на свой источник – авторитет. Например, уже в первом томе «Философии общего дела» при обсуждении монгольского нашествия и планов Батыя: «Монгольское нашествие указало на необходимость соединения. Мало того, оно указало и на тот пункт, в котором должно произойти соединение, ибо как объяснить движение монголов от Рязани к Владимиру чрез Москву, тогда очень незначительный городок? Этим движением Батый отрезал Западную Русь от Восточной, Тверь от Владимира (так говорит И. Ивакин) и потом самым делом показал, где должна быть столица России».
Федоров всю жизнь провел в Москве, иногда удаляясь на отдых в Воронеж к педагогу и публицисту Николаю Петерсону, главному своему адепту. В 1898-м он рассорился с руководством музея и почти на год укрылся в Воронеже, откуда потом перебрался в Ашхабад. В основном сохранилась его переписка именно этих лет и преимущественно письма Владимиру Кожевникову, своему последователю и позднее издателю. Письмами Ивакину мы не располагаем. Но в посланиях Кожевникову Ивакин относится к небольшому числу лиц, которым Федоров неизменно передает поклон.
Кружок вокруг каталожной Федорова объединял книголюбов «по гамбургскому счету», туда тянулись и те, кто хотел поглазеть на интеллектуальную элиту. Зарисовку об этом явлении оставил известный пианист и композитор Сергей Бартенев. В 1908 году по просьбе своего отца, издателя «Русского архива», Бартенев подготовил воспоминания о знакомстве с Ивакиным, описав события 7 декабря 1894 года: «Однажды с братом Юрием (†31 окт<ября> 1908) я отправился к Николаю Федоровичу в Каталожную Румянцевского музея в надежде услышать что-нибудь интересное, так как к нему собирались туда лучшие люди мысли […], глубоко его почитавшие и признававшие учителем. В Каталожную допускались не все, а только знакомые, особенно усердно занимающиеся. Беседы велись после 3 часов, когда кончалось время службы. До того времени Ник<олай> Фед<орович> беспрерывно рылся в каталогах, приискивая требуемые из читальной залы книги и бегал сам их отыскивать, чтобы помочь в работе служителям и ускорить дело, так как он по памяти знал местонахождение многих книг. Придя в Каталожную, надо было взять книгу и заняться чтением, чтобы оправдать там свое присутствие. Мне пришлось приютиться у углового столика, рядом с неким И.М. Ив<акиным>, с которым я понемногу разговорился, сообщив о своем желании послушать мудрых речей Николая Федоровича». Ивакин же кратко ознакомил Бартенева-младшего с философским концептом Федорова.
В воспоминаниях у Ивана Михайловича сохранился сюжет, когда он осенью 1887 года случайно «в воскресенье» на Сухаревке встретил известного публициста Страхова, который жил в Петербурге и был в Москве проездом из Крыма: «Делать было мне нечего, ему по-видимому тоже; я и позвал его с собой в Публичную библиотеку.
Дорогой я узнал, что он занимается религиозными сочинениями – мистиками. Я удивился.
– Вы понимаете «мистический» в слишком неопределенном смысле, – сказал он, добродушно смеясь.
Он упомянул про Гегеля, который в конце одного из своих сочинений сослался на мистика, персидского поэта, Джелаледдина Руми… Библиотека у него большая, хорошая, можно сказать, отборная: есть сочинения по естествознанию (теоретические, а не описательные), математические, философские, а теперь и – религиозные.
Не знаю, было ли в связи с его занятиями некоторое пристрастие к Москве, но оно меня несколько удивило. Едем около театра – несут образа, идут священники. Мы крестимся.
– Это в Петербурге не часто увидишь, – говорит он мне, – я давно уж там живу, а все не могу привыкнуть!
Едем мимо Архива Министерства Иностранных дел.
– И чего-чего только нет у вас в Москве! – замечает он».
В воскресный день привычным местом времяпрепровождения для Ивакина была библиотека; она же была клубом, достойным местом для хорошей беседы; она же была важным контекстом любого разговора – за недолгую поездку на извозчике Ивакин успел составить представление о книжном собрании собеседника. И особенно примечательна дистанция между столицами. Страхов совсем не случайный прохожий, но и его поразило, что в Москве есть именитое архивное заведение. Напротив, приглашение в библиотеку гостю странным не показалось. Возможно, тот знал, что это не просто читальный зал с вековой пылью.
В кружок каталожной подтягивались писатели, издатели, ученые и любопытствующие. Наезжая в Москву, сюда часто заглядывал Толстой. Над учением Федорова он слегка посмеивался, но самого Николая Федоровича безмерно уважал и в разговорах с Ивакиным часто поминал. Разрыв Федорова с Толстым произошел по инициативе первого, в то время как второй много лет потом пытался восстановить отношения. Захаживал в каталожную Фет, что отмечено в январе 1888 года. Ивакин ранее помогал ему в редактировании перевода «Элегий» Проперция и часто бывал в гостях у поэта.
НАБЛЮДАТЕЛЬ ЖИЗНИ
Моего героя интересовали редкие, как ему казалось, великие люди, чьи слова, дела и вообще судьба существенны для потомков. О себе он говорил предельно мало. Про свои собственные занятия Ивакин вспомнил буквально два раза. Из заметки летом 1885 года становится известно, что он к тому времени перевел с латыни 10 из 12 книг Марка Аврелия – эта работа опубликована не была. А в начале февраля 1888-го, встретив Толстого в библиотеке, Ивакин отметил, что «занимался я тогда иностранцами, писавшими о России, и кого-то из них читал». Через несколько лет вышел его комментированный перевод с латинского книги Бернгарда Таннера «Описание путешествия польского посольства в Москву в 1678 году». В примечаниях там использовано много материалов из Архива МИДа, в том числе в приложении опубликованы некоторые документы Посольского приказа. А кроме того, добавлена справка «Описание Москвы в сочинениях иностранцев», где кратко охарактеризованы все прежние свидетельства иностранцев о русской столице с XV века. Очевидно, что перед нами многолетний труд, которому Ивакин посвящал время уже в конце 1887 года.
В статье «О памятнике Александру III», написанной осенью 1898-го, Федоров сделал интригующее примечание: «Об исполнении завета «Слова о полку Игореве» Москвою говорится в одном еще не изданном произведении о Владимире Мономахе (И.М. Ивакина)». О каком «завете» идет речь – догадаться сложно: ничего подобного в изданной части сочинения Ивакина не обнаруживается. С другой стороны, эта ссылка позволяет в целом датировать работу над «Поучением» Мономаха. Федоров писал статью в Воронеже, куда отправился еще весной 1898-го, то есть, надо полагать, сочинение Ивакина к этому времени было уже окончено. На этот срок указывает и датировка ссылок в книге – все они, кроме одной, не позднее 1897 года. Последняя – на статью Н.В. Шлякова, вышедшую в ЖМНП в июне 1900 года, – вероятнее всего, поздняя вставка, поскольку не учтена в других местах. Не много ссылок и на Алексея Шахматова: только две и обе на статьи 1897 года. Причем очевидно, что ученые были знакомы лично. В приложениях Ивакин опубликовал «Поучение суздальской княгини Марии детям» (1205) из Никоновской летописи, где указал, что на него «обратил мое внимание ак. А.Н. Шахматов» (инициалы академика Шахматова указаны именно так. – Прим. ред.). Молодой академик Шахматов был почти на десять лет моложе Ивакина; он только в 1887 году окончил университет, а поскольку учился в Москве, то посещал и каталожную Румянцевского музея, где, соответственно, они виделись.
Исследуя «Поучение», Ивакин внимательно изучил своих предшественников: Алексея Мусина-Пушкина, Николая Карамзина, Михаила Погодина, Измаила Срезневского. Им были просмотрены все публикации сочинений Мономаха, включая переводы на чешский, польский и французский. Однако, судя по всему, к 1897 году он работу завершил и новые публикации включал лишь в случае особой необходимости.
При всей историографической пунктуальности видно, что Ивакин не делал ее самоцелью. Конечный пункт своих устремлений он размещал за гранью науки, заявляя об амбициозной нравоучительной программе: «Век просветительной философии отнюдь не может похвастаться высоким уровнем нравственности, и один из выдающихся русских людей не даром писал, что французское просвещение хотя и очищает и возвышает ум, но портит сердце и воротит с корня добродетель, поселяя на место ее пороки. Французское влияние проникло и к нам на Русь. Нравственность Домостроя не замедлила замениться царившей в Париже безнравственностью, безверие стало на место веры, семейное начало ослабло».
Уже в предисловии побудительные причины труда приравнены к аналогичным у графа Мусина-Пушкина, первооткрывателя и первоиздателя «Поучения». Мусину-Пушкину наряду с монахом Лаврентием, автором летописного списка, Ивакин и посвятил свою книгу. Находясь под влиянием этических учений Толстого и Федорова, Иван Михайлович в текстах Владимира Мономаха видел нравственный урок из древнерусской старины. Он не претендовал на проповедь, но старался подготовить материал другим, более велеречивым трибунам. Кажется, таковой представлялась ему миссия историка. И он не видел ее в отрыве от духовных исканий человека, основы основ работы ученого.
В конце жизни в воспоминаниях Ивакин уже на первых страницах отметил свои метания ранней поры, которые позднее стали предметом его самоанализа: «Гимназия и университет вытравили из меня всякое религиозное чувство. Проезжая из Крыма в Ясную Поляну, я не шутя думал, что главнейшая цель жизни – пожить получше, или, как я выразился своему товарищу Петру, над чем он смеялся, сорвать розу в январе. Я омертвел душой, и если хоть несколько ожил, этим я обязан только Л.Н. [Толстому] и никому больше, несмотря ни на какие его заблуждения и ошибки, несмотря на то, что толстовцем отнюдь назвать себя не могу и никогда им не был; Л.Н. раз мне даже сам сказал и справедливо, что я к его воззрениям изъявляю лишь «холодное сочувствие».
Впоследствии Ивакин был близок к церкви, что было характерно для круга Федорова, где Толстого упрекали за антиклерикализм. Впрочем, его религиозность, кажется, не выходила за рамки традиционной и общепринятой. Сергей Толстой писал: «Вследствие моих приятельских отношений с Иваном Михайловичем я довольно хорошо узнал его. В своих записках он пишет, что его товарищ Корелин назвал его равнодушным человеком, и он сам признает верной такую свою характеристику. Из моих отношений с ним я пришел к заключению, что он был равнодушным не в том смысле, что он был холодным и невосприимчивым человеком, а в том, что он равнодушно относился как к политической и общественной деятельности, так и к своему материальному благополучию. В жизни он не был деятелем, что не мешало ему быть работоспособным. Он был спектатор, наблюдатель жизни. Он был правдив, не был ни тщеславен, ни корыстолюбив и добродушно относился к людям, хотя любил отмечать слабости людей».
В первые годы после университета Ивакин выглядел тщедушным студентом в обносках, над которым посмеивались окружающие. «На день мы остановились в Харькове, где я купил себе одежду, думая, что неловко явиться в графский дом в коротеньком пиджачке, какой носил я в Москве (его в Ясной Поляне Татьяна Львовна прозвала кофточкой), – писал Ивакин в воспоминаниях 1880 года. – После оказалось напрасно: надобности не представлялось, а щеголять в длинном, модном английском сюртуке в деревне так, ни почему, казалось мне еще неловче, чем в «кофточке». Графская обходительность придала молодому ученому сил: «Приехал я заморенным, худым (тем более, что летом сильно прихворнул), а через год благодаря житью в прекрасной усадьбе, на хороших харчах, когда явился в Москву, – «Ишь как тебя граф-то раскормил», – заметила двоюродная сестра, с которой я долго не видался... Да и сам Л.Н., в августе пророчивший мне скорую смерть от чахотки, в ноябре уже говорил смеясь: «Да вы – крепыш: вас долбней не убьешь!»
Позднее, очевидно, Иван Михайлович стал более уверенным в себе, хотя насмешки иногда вызывал и, кажется, обижался. Он вел замкнутый образ жизни, главным удовольствием была библиотека. Свободно читал по крайней мере на шести языках, но в жизни остался неустроенным. Так и не женился, детей не имел. В последние годы много болел и умер от легочной инфекции в 55 лет.
Его публикации остались малоизвестны, да и сейчас увлекают только специалистов. Даже в безумном Интернете книгу Ивакина о «Поучении» Владимира Мономаха найти непросто. Существует сервис – электронная библиотека «Крым» (franco.inforost.org) на базе Крымской республиканской универсальной научной библиотеки им. И.Я. Франко (Симферополь), где книга имеется в полном объеме, но постранично: скачивать нужно каждый лист отдельно. Такой вот поклон Ивакину из того самого Симферополя, который не принял его в 1880 году. На 27 марта 2020 года счетчик сайта отметил 628 посещений страницы с книгой Ивакина за все время существования ресурса…