Он заканчивал свои письма необычной подписью: «Любите Дельвига». И в самом деле, не любить Дельвига – если хоть немножко узнать его – почти невозможно.
Текст: Ирина Лукьянова, фото предоставлено М. Золотаревым
Для сегодняшнего читателя Дельвиг всегда рядом с Пушкиным, в тени его: «Дай руку, Дельвиг! что ты спишь? // Проснись, ленивец сонный! // Ты не под кафедрой лежишь, // Латынью усыпленный». Или: «Эй, смотри: хандра хуже холеры, одна убивает только тело, другая убивает душу. Дельвиг умер, Молчанов умер; погоди, умрет и Жуковский, умрем и мы». И главное: «Никто на свете не был мне ближе Дельвига».
Дельвиг с его юношеской сонной ленью и ранним вечным сном – только предвестие будущего Обломова, обещание несбыточной русской мечты о золотом веке и счастливом покое. За то, наверное, и любим: не было бы Дельвига – не было бы и противовеса кипящему, стремительному пушкинскому гению. Не было бы, может быть, в русской литературе этой стихии покоя и гармонии – а только поиски бури.
ЛЕНИВЕЦ СОННЫЙ
Антоша Дельвиг родился 17 августа 1798 года. Отец его, Антон Антонович, был обрусевшим и перешедшим в православие эстляндским немцем. Дома говорили по-русски, Антон-младший не знал немецкого языка до поступления в лицей, где взялся за его изучение под влиянием Кюхельбекера.
Дельвиг-старший служил в Астраханском полку, был плац-майором в Москве, затем бригадным генералом в Риге и Кременчуге, потом окружным генералом внутренней стражи в Витебске. Род баронов Дельвигов почти разорился, жалованья отца едва хватало большой семье. Мать поэта, Любовь Матвеевна Красильникова, которую Пушкин по ошибке называет Рахмановой, была дочерью статского советника и внучкой известного астронома, служившего в Академии наук. Жена Дельвига Софья Михайловна описывала семью мужа как очень любящую и нежную: «В моей свекрови нашла я особу доброты, мягкости и любезности поистине редких. Мой свекор также человек превосходный; оба выказывают мне чувства привязанности самой трогательной, – равно как и пять моих золовок <…> У меня есть еще два маленьких шурина, из коих старшему 9 лет. <…> Что удивительно и очень не часто встречается, – это то, что это большое семейство так тесно связано, что ты не можешь себе представить: можно сказать, что это один человек».
Антоша Дельвиг учился дома, затем в частном пансионе в Москве. Готовясь к поступлению в Царскосельский лицей, занимался с литератором Александром Боровковым, научившим мальчика любить словесность. Боровков сам отвез воспитанника на лицейские экзамены в 1811 году, Дельвиг держал экзамен в один день с Пушкиным.
Среди лицеистов Антоша не выделялся ничем, кроме лени, тучности и сонливости: по успехам в учении в табели за 1812 год он числится четвертым с конца. Пушкин писал, что Дельвиг отличался замечательной живостью воображения, однажды придумал, что был свидетелем событий 1807 года, находясь в обозе при своем отце: «Его повествование было так живо и правдоподобно и так сильно подействовало на воображение молодых слушателей, что несколько дней около него собирался кружок любопытных, требовавших новых подробностей о походе». Директор тоже захотел послушать рассказ; Дельвигу было стыдно признаться, что он соврал, так что он повторил свои выдумки, и директор тоже ему поверил. При этом, замечает Пушкин, Дельвиг «никогда не лгал в оправдание какой-нибудь вины для избежания выговора или наказания».
Лицейский надзиратель Мартын Пилецкий записывал: «Способности его посредственны, как и прилежание, а успехи весьма медленны. Мешкотность вообще его свойство и весьма приметна во всем, только не тогда, когда он шалит и резвится: тут он насмешлив, балагур, иногда и нескромен; в нем примечается склонность к праздности и рассеянности». Правда, Пилецкий замечает в нем и «добродушие, усердие его и внимание к увещаниям, при начинающемся соревновании в российской истории и словесности».
Стихи он любил по-настоящему – оживлялся, читал наизусть с восторгом, так что лицейский гимн призывал: «Полно, Дельвиг, не мори // Ты людей стихами». Пушкин вспоминал, что Дельвиг знал наизусть почти все «Собрание русских стихотворений», изданное Жуковским, и не расставался с томиком Державина. По замечанию второго директора лицея, Егора Энгельгардта, ему было свойственно «какое-то воинствующее отстаивание красот русской литературы».
Близорукий, смешной, трогательный, сонный ленивец Дельвиг абсолютно необходим как персонаж второго плана в любой истории о юности Пушкина. Но неужели это и есть смысл судьбы – быть другом и одноклассником гения, влететь в историю, уцепившись за фалду его фрака?
Нет, все-таки с Дельвигом судьба работала как-то иначе.
ЧУВСТВО ГАРМОНИИ
В лицейский курс обучения входили русская, латинская, французская, немецкая словесность и риторика; преподаватель словесности Николай Кошанский требовал, чтобы воспитанники писали стихи по заданным образцам: первым поэтическим опытом Дельвига было подражание Горацию. Лицеист Михаил Яковлев вспоминал, что Дельвиг обязан своей привязанностью к классической словесности Кюхельбекеру. Вместе с ним Дельвиг читал древних классиков и немецких поэтов – Клопштока, Бюргера, Шиллера. Как пишет исследователь творчества Дельвига Вадим Вацуро, немецкие поэты, которыми они увлекались, обращались к античности – «в частности к античной метрике, как к средству избежать нивелирующей, вненациональной классической традиции, которую связывали прежде всего с влиянием французской поэзии».
Поэты спорили о возможности перевода Гомера: возможен ли русский гекзаметр или надо следовать за французами, переводя классические поэмы александрийским стихом? Ведь у нас гекзаметром писал один Тредиаковский, и писал так, что на полвека отбил русским поэтам охоту повторять этот опыт. Но может быть, имеет смысл снова попробовать воссоздать звучание греческого стиха на русском языке? Гнедич уже работает над «Илиадой», юный Дельвиг осваивает русский гекзаметр, добиваясь ясности и звучности классического стиха – и ему это вполне удается. Неискушенному читателю кажется странным сочетание гекзаметров и русских песен в творчестве Дельвига; на самом деле это две стороны одной медали, поиски национального духа, как бы сейчас сказали – аутентичности: вот подлинно античное звучание, вот подлинно русское.
Первые самостоятельные стихи Антоша Дельвиг написал в 1812 году – это была слабая стилизация под народную песню о Наполеоне, занявшем Москву. Но уже через два года Дельвиг стал писать вполне мастерски. В лицее выпускали литературные журналы, в некоторых из них Дельвиг значится «цензором» – редактором и рецензентом. Пушкин замечал: «Оды «К Диону», «К Лилете», «Дориде» писаны им на пятнадцатом году и напечатаны в собрании его сочинений безо всякой перемены. В них уже заметно необыкновенное чувство гармонии и той классической стройности, которой никогда он не изменял».
Первая публикация Дельвига состоялась в 1814 году в «Вестнике Европы» – без имени автора. Пушкин рассказывал, что эти стихи «привлекли внимание одного знатока, который, видя произведения нового, неизвестного пера, уже носящие на себе печать опыта и зрелости, ломал себе голову, стараясь угадать тайну анонима».
«Дельвиг никогда не вмешивался в игры, требовавшие проворства и силы, – писал Пушкин. – Он предпочитал прогулки по аллеям Царского Села и разговоры с товарищами, коих умственные склонности сходствовали с его собственными». Но неверно было бы изображать Дельвига букой и нелюдимом. Лицеист Илличевский в письме товарищу упоминал о веселом и шутливом нраве Дельвига, прибавляя: «Он у нас один из лучших остряков».
К лицейскому выпуску Дельвиг написал кантату – «Прощальную песнь воспитанников Царскосельского лицея», которую лицеисты с тех пор всегда пели, собираясь 19 октября: «Шесть лет промчалось, как мечтанье, // В объятьях сладкой тишины, // И уж отечества призванье // Гремит нам: шествуйте, сыны!»
Особенно хорош в кантате ее финал:
Прощайтесь, братья, руку в руку!
Обнимемся в последний раз!
Судьба на вечную разлуку,
Быть может, здесь сроднила нас!
И еще: в ней появляется призыв хранить «в несчастье – гордое терпенье». Это «гордое терпенье» несколько лет спустя появится в пушкинском послании к декабристам в Сибирь и в стихотворении Кюхельбекера «Марии Николаевне Волконской».
СОЮЗ ПОЭТОВ
После выпуска из лицея Дельвиг отправился служить в канцелярию Департамента горных и соляных дел, затем перешел на службу в канцелярию Министерства финансов. Жил бедно. Поселился на окраине Петербурга, в пятой роте Семеновского полка. Позже с ним поселился поэт Боратынский, тоже нищий, да еще обреченный на солдатскую службу из-за глупой юношеской выходки. Один из современников рассказывал, что у поэтов почти не было мебели и совершенно не было денег, зато было много «самой беззаботной веселости». Хозяйством занимался слуга Дельвига Никита, ленивый и сильно пьющий – так что «вообще, порядок, чистота и опрятность были качествами, неизвестными в домашнем быту обоих поэтов».
В 1818 году Дельвиг стал членом Санкт-Петербургского общества любителей словесности, наук и художеств, председателем которого был Александр Измайлов, издатель «Благонамеренного». Общество переживало не лучшие времена и не могло стать для молодого поэта ни хорошей литературной школой, ни собранием единомышленников. Однако завсегдатаи общества часто бывали в салоне у Софьи Пономаревой, веселой и озорной женщины, муж которой, богатый купец, спокойно относился к причудам жены. В салоне царила атмосфера веселого дурачества, Софья Дмитриевна считалась прекрасной дамой, а гости – ее рыцарями. Они в нее влюблялись; не избежал этой участи и Дельвиг. Самоназванием общества стало «С.Д.П.» – инициалы хозяйки в шутку расшифровали как «Сословие друзей просвещения». Здесь играли в литературные игры, писали и читали стихи – некоторые из них потом помещались в «Благонамеренном». В салоне у Софьи Дмитриевны Дельвиг познакомился с Гнедичем и Крыловым; из лицейских друзей к Софье Дмитриевне были вхожи Илличевский и Кюхельбекер. Боратынский, Кюхельбекер и Дельвиг, связанные тесными дружескими узами и общими взглядами на поэзию, читали на собраниях общества и в салоне Пономаревой стихи, посвященные друг другу и Пушкину, поэтическому союзу, воспевали любовь и вино, что раздражало старших литераторов, готовых видеть в этом Союзе поэтов нечто вроде опасного кружка заговорщиков. Началась локальная литературная война, посыпались эпиграммы. В конце концов «Благонамеренный» пообещал, что в нем никогда больше не появятся «сладострастные, вакхические и даже либеральные стихотворения молодых наших баловней поэтов». Впрочем, добродушный Измайлов все же сохранил с Дельвигом и человеческие, и литературные отношения.
А Софья Дмитриевна заболела и умерла в 1824 году, не дожив до 30 лет. Жена Дельвига, с которой он познакомился уже после смерти Софьи Пономаревой, жаловалась в письме подруге, что не может спокойно слышать от мужа ее имя.
«СЕВЕРНЫЕ ЦВЕТЫ»
В 1819 году Дельвиг вступил в общество «Зеленая лампа», затем в Вольное общество любителей российской словесности, оба – близкие к декабристам. Сблизился с Рылеевым. В это время директор лицея Энгельгардт писал бывшему лицеисту Матюшкину: «Дельвиг пьет и спит и, кроме очень глупых и опасных для него разговоров, ничего не делает». Через несколько лет следователи по делу декабристов проверяли Дельвига на причастность к заговору – однако он оказался непричастен. Его двоюродный брат, Андрей Дельвиг, писал: «Дельвиг, по своей лени, не мог быть действительным членом никакого общества, а по его политическим понятиям, насколько я мог их узнать, не поступил бы в тайные общества». Правда, у Рылеева в «Полярной звезде» в 1823–1824 годах печатался – пока они не стали друг другу конкурентами.
Служба в Министерстве финансов была Дельвигу не по душе. С 1821 года он стал работать в Публичной библиотеке, а его непосредственным начальником стал Крылов; кто-то из современников замечал, что два выдающихся ленивца относились друг к другу с большим уважением. Но и служба в библиотеке у него не заладилась; сохранившиеся письма директора библиотеки Алексея Оленина к Дельвигу отличаются сухим неприязненным тоном; в одном из них сказано: «…я давно уже приказал изготовить представление о повышении вас в следующий чин за выслугу лет, но не прежде оное представлю, как тогда, когда вы приведете, милостивый государь мой, часть библиотеки, вам вверенную, в надлежащий порядок…» Следующего чина Дельвиг не получил, так и остался титулярным советником, и в 1824 году покинул библиотеку. И неожиданно получил предложение издавать литературный альманах.
Это предложение сделал ему книготорговец Слёнин, который раньше издавал «Полярную звезду» вместе с Бестужевым-Марлинским и Рылеевым. Те решили вести дело сами, а Слёнин задумался о новом альманахе. Дельвиг согласился и привлек к сотрудничеству друзей-литераторов. Но его друзья в большинстве своем оказались постоянными авторами «Полярной звезды», а новый альманах отбивает их у старого; тут пути Дельвига и Рылеева разошлись.
Приглашая к сотрудничеству Вяземского, Дельвиг писал: «Самые ленивейшие – Жуковский и Дашков пышно одарили меня. Пушкин, Баратынский, И.А. Крылов доставили мне каждый по четыре, по шести и по семи довольно больших и прекрасных пьес. И от второклассных писателей я с большим выбором принимаю сочинения. Не бойтесь дурного общества, вашим пьесам соседи будут хорошие».
В декабре 1824 года альманах вышел в свет, был благосклонно принят читателями и оказался прибыльным начинанием. Дельвиг издавал «Северные цветы» семь лет, до самой своей смерти. А «Полярная звезда» уже через год, после разгрома декабристского восстания, перестала существовать – так что альманах Дельвига, по сути, стал продолжать ее дело.
25 июля 1826 года Дельвиг – едва ли не единственный, кажется, из всех петербургских литераторов – пришел в Петропавловскую крепость, где в этот день казнили декабристов, в том числе Рылеева. Никаких воспоминаний об этом дне он, конечно, не оставил. У него в доме вообще не говорили о декабристах. И о политике не говорили – только о литературе. И не потому, что боялись доносов, а потому, что слишком страшно, слишком больно это все было.
Ближайший лицейский друг его, Кюхельбекер, был сослан – Дельвиг искал и находил возможность переписки с ним через третьих лиц; когда было нужно, он становился необыкновенно деятелен и собран. Сам Дельвиг долго был под подозрением. Поэтому – ни словечка в письмах, ни одного разговора в гостиной.
АНГЕЛ СОНИНЬКА
За несколько недель до восстания декабристов Дельвиг женился на 19-летней Софье Салтыковой, дочери почетного арзамасца Михаила Салтыкова, человека умного и высокообразованного. Мать Софьи, швейцарская француженка Елизавета Ришар, умерла, когда девочке не было и 8 лет. Осиротевшую Соню определили учиться в Петербургский женский пансион девицы Шрётер, где преподавал словесность критик Петр Плетнев – он и познакомил свою ученицу с Дельвигом. «Ангел Сонинька», как называл ее в письмах влюбленный Дельвиг, веселая девушка с хорошим литературным вкусом и прекрасным слогом, отличалась силой и непостоянством чувств. Она только что пережила страстную влюбленность в декабриста Каховского; тот сватался, но ее отец отказал ему. Каховский предлагал Соне бежать и обвенчаться тайно, однако та задумалась, поняла, что совсем не любит его, и отказалась. Теперь она писала подруге, что любит Дельвига по-настоящему. Впрочем, Сонинька никогда не управляла своими чувствами, скорее, они управляли ею.
Роман развивался быстро: в мае молодые люди впервые увидели друг друга, а в июне Дельвиг уже просил у родителей благословения на брак. Однако кто-то передал Михаилу Салтыкову некую сплетню о женихе, и брак оказался под угрозой. Только к осени 1825 года Салтыков сменил гнев на милость, и в ноябре молодая пара обвенчалась.
Служба Дельвига в Министерстве внутренних дел была связана с частыми разъездами; жена скучала – и завела по средам и воскресеньям литературный салон. Частыми ее гостями были Боратынский, Языков, Плетнев, Одоевский; когда Пушкин вернулся из Михайловского в Петербург, то и он стал часто бывать у Дельвигов. Софья хорошо играла на фортепьяно, в ее салоне звучала музыка, пели романсы; в пении участвовал и хозяин дома. Андрей Дельвиг писал, что в салоне говорили по-русски, а не по-французски, и замечал: «Обработка нашего языка много обязана этим литературным собраниям».
Анна Керн, приехав в Петербург, поселилась рядом с Дельвигами – в соседней квартире. Они так часто бывали друг у друга, что Дельвиг прозвал ее своей второй женой, а себя – ее безномерным мужем. Софья Михайловна быстро привязалась к Анне Петровне – и это очень скоро разрушило безмятежную жизнь Дельвигов. Анна Петровна не отличалась добродетельным образом жизни и была известна множеством романов. Одной из самых долгих ее привязанностей был Алексей Вульф, приятель Пушкина и сын хозяйки соседского с Михайловским имения Тригорское. Он приходился Керн двоюродным братом. Пушкин называл Вульфа Ловласом – тот едва ли не больше всего на свете интересовался «наукой страсти нежной». Баронессу Дельвиг он очаровал и хладнокровно записывал в дневнике, что если и не имел Софью Михайловну совершенно – то только потому, что не хотел, из уважения к барону: «Совершенно от меня зависело увенчать его чело [рогами], но его самого я слишком много любил, чтобы так поступить с ним. Я ограничился наслаждением вечера, которые просиживал почти наедине с нею…» Дельвиг все это видел и очень страдал. Семейное счастье закончилось.
Софья Михайловна не остепенилась даже после рождения дочери Лизы в мае 1830 года. Теперь ее вниманием завладел брат Евгения Боратынского Сергей.
ОТРИЦАТЕЛЬНАЯ ПРЕЛЕСТЬ
В 1829 году вышел сборник «Стихотворения барона Дельвига»: идиллии, элегии, сонеты, песни и послания. «Идиллии Дельвига для меня удивительны, – писал Пушкин. – Какую силу воображения должно иметь, дабы так совершенно перенестись из 19-го столетия в золотой век, и какое необыкновенное чутье изящного, дабы так угадать греческую поэзию сквозь латинские подражания или немецкие переводы, эту роскошь, эту негу, эту прелесть, более отрицательную, чем положительную, которая не допускает ничего напряженного в чувствах; тонкого, запутанного в мыслях; лишнего, неестественного в описаниях!» Удивителен прием, к которому тут Пушкин прибегает: совершенно так же, как в «Онегине», пытаясь описать Татьяну как идеал, он нигде не говорит о том, что в ней было – только о том, чего не было: «Не холодна, не говорлива, // Без взора наглого для всех, // Без притязаний на успех, // Без этих маленьких ужимок, // Без подражательных затей… // Все тихо, просто было в ней…» – так апофатическое богословие описывает Бога, пытаясь приблизиться к недостижимому через отрицание, а не через утверждение; единственный, кажется, доступный способ ясно описать идеальное.
Идеально гармоничный мир идиллий Дельвига хрупок, а счастье удержать невозможно. «Конец золотого века» повествует о крушении Аркадии – утрате рая земного, в который вторгается страдание: дева Амарилла, оставленная возлюбленным, сходит с ума от горя.
Дорого боги ценят дары свои! Нам уж не видеть
Снова веселья! Если б и Рея с милостью прежней
К нам возвратилась, все было б напрасно! Веселье и счастье
Схожи с первой любовью. Смертный единожды в жизни
Может упиться их полною, девственной сладостью! Знал ты
Счастье, любовь и веселье? Так понял, и смолкнем об оном.
В конце 1820-х Дельвиг много болел и много работал. В 1829 году от «Северных цветов» отпочковался альманах «Подснежник», вышедший к Пасхе. В 1830-м началось издание «Литературной газеты»: поэты и писатели пушкинского круга чувствовали необходимость в издании, которое преодолеет монополию издателей «Северной пчелы» Булгарина и Греча и сможет говорить с публикой о новостях сегодняшнего дня. Альманахи, выходившие раз в год, были неповоротливы, слишком медленно откликались на события в литературе и жизни; нужен был журнал или газета.
Цензурное разрешение на газету было получено довольно скоро: новый печатный орган не собирался говорить о политике. Издатели обещали публике, что газета будет «знакомить образованную публику с новейшими произведениями литературы европейской, и в особенности российской» и анонсировали следующие рубрики: проза, поэзия, стихотворения, библиография русская и иностранная, ученые известия, смесь. В качестве приложения – «чертежи, картинки, географические карты и ноты».
Редактором стал Дельвиг, ему в помощники определили Сомова. Впрочем, подготовив два первых номера, Дельвиг уехал в Москву, и следующие десять номеров редактировал Пушкин.
Газета в самом деле выполнила обещанную программу: печатала лучшие новинки литературы, завела серьезный отдел рецензий, в отделе науки публиковала очерки Владимира Одоевского. При всей своей аполитичности она оказалась оппозиционной, а на ее страницах появлялись, хотя и без подписи, стихи ссыльных декабристов. Газета включилась в литературную полемику с булгаринской «Северной пчелой», с «Московским вестником» Погодина и «Московским телеграфом» Полевого; те стали отвечать резкой критикой и бранью. Пушкин не остался в долгу и написал рецензию на воспоминания французского сыщика Видока так, что всем читателям было очевидно, что речь идет не о Видоке, а о Фаддее Булгарине, известном доносчике.
Булгарин немедленно обратил внимание шефа жандармов Александра Бенкендорфа на неблагонадежное издание и подсунул ему неподписанную заметку, где в довольно невинном контексте упоминался лозунг французских революционеров «аристократов на фонарь». Бенкендорф заметку толком не прочитал и в этом призыве усмотрел неприличные политические намеки. Вызвал Дельвига к себе. А.И. Кошелев вспоминал, что Дельвиг часто рассказывал об этой встрече: «Призывает его начальник III Отделения граф Бенкендорф и сильно, даже грубо, выговаривает ему за помещение в газете одной либеральной статьи. Барон Дельвиг, со свойственной ему невозмутимостью, спокойно замечает ему, что на основании закона издатель не отвечает, когда статья пропущена цензурою, и упреки его сиятельства должны быть обращены не к нему, издателю, а к цензору. Тогда начальник III Отделения приходит в ярость и говорит Дельвигу: законы пишутся для подчиненных, а не для начальств, и вы не имеете права в объяснениях со мною на них ссылаться и ими оправдываться».
Бенкендорф не раз вызывал к себе Дельвига. В последний раз они встретились в ноябре 1830 года. «Литературная газета» усомнилась в верности сведений, размещенных в «Северной пчеле», а сведения были переданы газете правительством – то есть под сомнение поставили авторитет власти. Кроме того, в газете было размещено четверостишие французского поэта Делавиня, посвященное вопросу открытия в Париже памятника жертвам революции 1830 года. Бенкендорф расценил это как прославление революции. Попытка Дельвига объясниться была безуспешной: шеф жандармов накричал на Дельвига и выгнал его из кабинета со словами: «Вон, вон, я упрячу тебя с твоими друзьями в Сибирь». Газета перестала выходить.
Дельвиг и Пушкин обратились за помощью к арзамасцу Блудову – ныне управляющему Министерством юстиции. Тот поговорил с Бенкендорфом и убедил его извиниться. Дельвигу были присланы письменные извинения, однако редактировать газету ему запретили. Редактором остался Сомов.
Дельвиг пребывал в мрачном состоянии духа. Эта история – при всем его внешнем спокойствии – далась ему очень тяжело. Домой возвращаться тоже не хотелось: от былой семейной идиллии не осталось и следа. Вяземский рассказывал в своих записках, как Дельвиг однажды поделился с ним замыслом повести, суть которой состояла в наблюдениях рассказчика за жизнью чужого семейства через окно домика, мимо которого он часто проходит. Сначала в домике живет один мужчина, затем он женится, и какое-то время семья счастлива; затем к семье в гости начинает приходить красивый молодой офицер. Затем рассказчик уезжает, а вернувшись, застает хозяина дома, постаревшего от горя, и кормилицу с грудным ребенком, на которых мужчина смотрит озлобленно. «Не помню, как намеревался Дельвиг кончить свою семейную и келейную драму. Кажется, преждевременною смертью молодой женщины», – пишет Вяземский.
Семейная драма самого Дельвига кончилась тем, что он простудился и через несколько дней умер; врачи диагностировали «гнилую горячку» – это старое название тифа. Нелепая и неожиданная смерть потрясла и жену, и друзей. В погребальной суете из дома пропали ломбардные билеты на 55 тысяч рублей – так что вдова с грудным ребенком оказалась практически без средств к существованию. В помощь ей друзья покойного задумали издать еще один альманах «Северные цветы» – издали, но сами запутались в денежных расчетах, и никакой помощи не вышло. Безутешная вдова через полгода выскочила замуж за Сергея Боратынского – во-первых, потому, что тот ее любил уже шесть лет, а во-вторых – потому что оказалась беременна. Во втором браке она родила еще нескольких детей и прожила долгую жизнь. Удивительно, что в своих письмах она неизменно писала о Дельвиге как о сущем ангеле и очень горевала, потеряв его.
«Литературная газета» после смерти своего фактического редактора протянула совсем недолго и закрылась в июне 1831 года. Да и сама эпоха – дружества, любви, союза поэтов – уходила в прошлое.
Дельвиг оставил после себя не так уж много: несколько переводов и спокойных, но твердых критических статей; несколько никем уже, кроме специалистов, не читаемых идиллий, свежих, прозрачных и нежных; несколько тонких стилизаций под народные песни – и бесконечно печального «Соловья», давно превращенного в концертный номер. Оставил чудесную строчку «когда еще я не пил слез из чаши бытия» – и еще несколько таких же ясных и очень чистых звуков. «Барочная архитектура мелодий Дельвига волнует лишь самых грустных», – подметил историк литературы Самуил Лурье.
Пушкин записал однажды: «Цель поэзии – поэзия – как говорит Дельвиг (если не украл этого)».
Тонкий, чистый камертон – исчезающий звук золотого века.
Любите Дельвига.