Каждый раз приезжая летом в Ростов-на-Дону и останавливаясь в знакомом дворе у своих близких, я видел того самого мужичка, который запомнился мне больше всех.
Пожилой, загорелый ростовчанин с длинным носом, в белой кепке, белой майке и летней рубашке с коротким рукавом, сидел за столом в одном и том же месте. Сидел он там всегда в любое время - с утра до вечера.
Во дворе всегда была шумная суматоха: мужики громко щёлкали домино о стол; дети шумно били по мячу; бабы развешивали сушиться бельё и перекрикивались с другими бабами, которые готовили ужин в квартирах на самых верхних этажах. А дома в том дворе были двухэтажные и трехэтажные. Лишь иногда этот дворовый гул перебивался трамваем, шумно пересекающим старую добрую Богатяновку.
И этот мужичок, сколько я его помню, то и делал, что сидел за столом со всеми и играл в домино. Иногда он тоже перекрикивался с кем-то из верхних этажей – наверное, с женой, которая безнадёжно звала его обедать.
Слышал я несколько раз, как этот мужичок рассказывал людям очень интересные вещи. Как я понял из его рассказов, он работал на пароходе, и исплавал всю реку Дон вдоль и поперек, несколько раз заходя в Черное море. Многое повидал он и, наверное, поэтому всегда был спокоен и невозмутим. Образцовый такой типичный ростовчанин был этот мужичок.
А потом я много лет не приезжал в Ростов-на-Дону. И вот когда мне посчастливилось вновь приехать, я решил посетить этот старый двор, где когда-то жили близкие мне люди. Но мужичка того уже не было.
В том дворе уже были совсем другие люди и совсем другая атмосфера. Вместо скамеек и столиков стояли припаркованные машины. А вместо людских шумных голосов одиноко пищала у кого-то сигнализация. Вот только дома остались те же, пока ещё хранящие в себе память ушедших лет.