В Кировоград мы с мамой летели из Крыма на самолете. Первый в жизни полет. Мне недавно исполнилось семь. Я предвкушала парение, виды с высоты и красоту-красотищу. На деле меня мучительно выворачивало наизнанку – с первой же минуты. Потом я боялась и думать о самолетах долгие годы. В тот душный летний день я была выпотрошена и подавлена – мне было стыдно: от меня неприятно пахло, я издавала некрасивые звуки, а "барышни так себя не ведут" - так бы оценила это прабабушка. Я ехала с ней прощаться.
Она была такой красивой – даже в старости! Белая чистая кожа, округлое лицо с большими чуть выпуклыми глазами, которые всегда улыбались и делали ее взгляд как будто удивленным. Она, казалось, смотрела и говорила: «Как приятно! Какая ты хорошая!» И этого ее одобрения и восхищения я ждала. Мама меня никогда не хвалила – она думала, что этим испортит ребенка.
Но в гробу лежал совершенно чужой человек – выразительные глаза были закрыты и лицо казалось абсолютно пустым, покинутым, оплывшим, как свеча у ее изголовья. И даже кожа была странно серой. Я не хотела прощаться с этим холодным лицом. На похоронах на следующий день мне надо было поцеловать ее, но я побоялась дотронуться губами – просто сделала вид. Потом я считала это предательством, но исправить ничего было нельзя.
Накануне вечером взрослые собрались во дворе за столом в беседке и обсуждали завтрашние похороны, а я давно должна была заснуть - одна в темном доме, если не считать прабабушки. Гроб стоял в большой комнате – зале. Я лежала и думала, можно ли называть человеком того, кто уже умер. Мне хотелось думать о бабушке, как о живой. Она была добрая, хорошая и такая настоящая, теплая и уютная бабушка, в которую можно было зарыться носом и вдыхать запах яблок и сдобы. Она любила и умела печь – это умение потом и мне перешло по наследству вместе со старинными рецептами пирогов. А еще она выращивала розы, и розарий под окном благоухал все лето и осень. Но в ту ночь пахло совсем по-другому – тревожно, неприятно, невкусно.
Меня положили в маленькой комнатке на полу, на матрасе, рядом с большим старинным гардеробом на гнутых ножках. Мама говорила, что вся мебель в прабабушкином доме сделана еще отцом бабы Моти, то есть моим прапрадедом. Как она уцелела в вихре тех безумных лет, я не знаю. Может быть, прабабушка ее специально собирала в память об отце? Или этот старый дом продавался со старой мебелью? Но для меня все эти резные дверки и гнутые ножки хранили какую-то страшную тайну. И вот ночью из-под этих самых ножек оно и возникло.
Мне показалось, что дверь в соседнюю комнату чуть приоткрылась, скрипнула, а из-под шкафа выползло и навалилось на меня что-то чернее ночи – что-то тяжелое, страшное, душное. Такое, что невозможно ни двинуться, ни закричать. Я и не кричала.
Ужас был такой осязаемый и плотный, что я даже думать ни о чем не могла. Да и просто дышать было невозможно. Абсолютная мертвящая чернота придавила меня к полу. Такого я еще ни разу в жизни не испытывала.
Сколько это длилось? Мне показалось, что очень долго и мучительно. Вечность. Но в момент, когда всё казалось навсегда поглощенным тьмой, в комнату зашла мама, включила свет и удивилась:
- Ты чего это с открытыми глазами? Ну-ка спать быстро!
И вот тут я взбунтовалась: вцепилась в нее и наотрез отказалась спать на полу. Мама не любила капризов, но пришлось смириться, потому что у меня начиналась истерика, а время было позднее. Успокоилась я только на высокой кровати, укутанная с головой в одеяло. Мама уверяла, что в этом коконе меня никто не достанет. С тех пор я так и спала все детство, оставляя маленькую щелочку для носа, чтобы дышать. И чернота больше не нападала. Правда, родители больше никогда не брали меня на похороны. Решили, что я излишне впечатлительный ребенок.
Но это не конец истории. Я выросла, крестилась и даже считала себя вполне верующим человеком – до такой степени, что моя подруга, у которой умирал от рака отец, обратилась ко мне с просьбой: поговорить со священником о крещении ее папы. Я договорилась. Он поехал в госпиталь и успел совершить таинство за несколько дней до смерти.
Я ночевала у подруги после похорон, и той ночью все повторилось в точности, как в моем детстве: я лежала без сна, дверь будто приоткрылась, и чернота навалилась такая же плотная, и страшная, и безысходная. Она душила за горло и давила на грудь так, что нельзя было вздохнуть. Правда, теперь я знала, что свет есть, что чернота не насовсем и что надо молиться, но язык меня не слушался, как и голова – я не могла произнести даже одно слово. Рот как будто забила черная вата, а меня окружал не воздух, а плотная масса, жуткая и вязкая. В какой-то момент мне удалось поднять руку и поднести ко лбу, чтобы перекреститься. Хватка на шее ослабла и я с усилием по одному слову зашептала, скорее, засипела молитву.
А буквально через несколько дней мне пришлось лететь на самолете. Я готовилась к тому, что мне будет плохо, очень плохо, но этот первый полет после неудачного детского оказался совсем другим. На взлете я поймала ощущение расправляющихся за спиной крыльев. Чувство не просто легкости – в этот момент мне показалось, что я могу все, буквально все, не только летать.