Дорогие читатели, сегодня на Ваш суд мы предлагаем рассказ А. Самойлова «Тот самый день», написанный специально для канала НЭБ. Минуло немало лет с начала Великой Отечественной войны, но боль не утихает и рождает новые произведения…
Два пожилых человека сидят за столом. Сидят, поминают. Тех, кого нет больше. Дядя Коля Зайцев и дядя Сережа Савельев. Оба прошли Отечественную войну от начала до
Дорогие читатели, сегодня на Ваш суд мы предлагаем рассказ А. Самойлова «Тот самый день», написанный специально для канала НЭБ. Минуло немало лет с начала Великой Отечественной войны, но боль не утихает и рождает новые произведения…
Два пожилых человека сидят за столом. Сидят, поминают. Тех, кого нет больше. Дядя Коля Зайцев и дядя Сережа Савельев. Оба прошли Отечественную войну от начала до конца. От того июня до того мая. Таких немного теперь осталось. И надо их слушать. Пока они с нами.
– …Теперь уж из всего класса нас двое только и осталось. Больше нет никого. Зою в прошлом году схоронили.
Дядя Сережа вздохнул и сложил большие натруженные руки на столе. Рядом с полной рюмкой, накрытой по поминальному обычаю кусочком черного хлеба.
– Тут ездил я к родне, под Тверью они живут. Так Лидуся, племянница, ей было всего пять, когда свояка мобилизовали и собрался он из дому на фронт. Так она кинулась к нему в ноги, прижалась и как закричит: «Папка, не ходи туда! Тебя там убьют!» Насилу ее мать оторвала.
– Вернулся свояк-то?
– Нет. Под Ржевом его убило.
– А мы в самый тот день, двадцать второго, с отцом крышу собрались дранкой покрыть. Ну, знаешь, станочек такой приспособили, чтоб рубить, дранку-то. И как услышал отец радио, так и руки у него опустились. Опустил голову. Не успеем, – говорит, – Серега, крышу-то покрыть.
– Моя в лагере была, в пионерском, под Рузой. Как стало известно, директор собрал всех на площадке и объявил, война, мол, закрывается смена. И все заплакали, и вожатые, и дети.
– Да, такой был день. Всем делам окончание… У золовки, у Татки, мать подруги бухгалтершей работала, на заводе, в Слуцке. Как началось, так расчет же всем мужикам надо оформить, призывают их. Вот бухгалтерия день и ночь работала, оформляли. А у этой бухгалтерши дочки, восемь и десять лет. И ночью как раз бомбежка. Так они, девчонки-то, забрались под кровать, сидят, от разрывов вздрагивают. И ручка от шкафа постоянно звякает, как бомба ахнет. Так это звяканье навсегда им в память запало. А через неделю народ стал из города уходить. Мать с трудом договорилась девчонок на подводу посадить, сама бежит рядом, за край держится. На мосту давка, орут все, плачут. И девчонкам все казалось, вот сейчас мать от усталости свалится прямо под колеса…
– А Зоя наша снайпером была. Два ордена у нее… Так вот она как рассказывала: обучили их, все зачеты сдали. И уже ей на передовую, место готовить, чтобы с нейтралки, из засады по немцам. И вот видит она сквозь прицел лицо немца, а оптика сильная, все до точки видно, – и надо только винтовку к плечу прижать и тихонько, чтоб прицела не сбить, за спусковой крючок потянуть. И немца этого убить. Только не могла она в первый раз в лицо-то выстрелить, дождалась, пока он спиной повернется. Тогда уж и…
– По первому разу и мужику страшно. Как же заранее научишь, по живым-то. Это если в драке, ну, там своих не помнишь, давишь… Ты знаешь, батальон мой был из тяжелых танков, ИС-ы и тридцатьчетверки. И вот нарвались на нас немцы. Много так, мне показалось. Тут мой сосед с правого края выцелил из середки одну машину и как дал ей под башню. Так она на опушку слетела. Ну, тут и мы пошли. Три штуки наш экипаж сжег. И бронемашин еще пару опрокинули. Развернулись, смотрю, а поле-то все черным дымом затянуто. Горят фрицы, как свечечки. Тут меня как ударило: а и немцев жечь можно, никуда они не денутся. И сколько батальону потом не пришлось лиха хлебнуть, вот этот первый бой все помнили. Комбриг так и прозвал нас – отчаянные. Какая, – говорил, – в вас, чертях, ярость сидит, ничего не боитесь… Ну, боялись, конечно, особенно живым сгореть. А только знали, и немец того же боится.
Я сидел рядышком и слушал их. Старых солдат, с вечной памятью о той войне. И о том бое, в котором стало ясно, как надо бить врага так, чтобы бежал без оглядки. Слушал, а перед мысленным взором возник плакат «Родина-мать зовет!». Женщина в платке с текстом военной присяги и штыки за ее спиной. На лице горе, суровое отчаяние, боль за детей, но и незыблемая, твердая уверенность: «Война пройдет, и мы победим!».
- Алексей Самойлов