Начало
* * *
Александр Степанович Байков, он же Степаныч, он же просто дядя Саша был в Городе старожилом. Тридцать лет назад, вскоре после цунами, с новеньким дипломом судоводителя он приехал на Остров по распределению, да так и остался насовсем, душою прикипев к этим суровым краям. Более четверти века ходил в море на сейнере, был одним из лучших капитанов и передовиком производства.
Каждые три года, уезжая в так называемый льготный отпуск на родную Кубань, дядя Саша прилюдно клял холодный Океан и неуютные острова, штормовые ветра и регулярные землетрясения. Грозился, что вот уж на этот раз он вернётся в Город лишь за вещами – давно хочется иметь маленький домик на берегу тёплого Азовского моря, собственный сад и обязательно кресло-качалку на увитой плющом веранде. Но отогревшись под южным солнышком Степаныч возвращался и, как ни в чём ни бывало, вновь уходил в туманную морскую даль на своём стареньком сейнере. К следующему отпуску история в точности повторялась.
Пару лет назад застарелые болячки, словно сговорившись, дружно насели на Степаныча – о море пришлось забыть. Из судовой рубки дядя Саша переместился в неприметный флигель в порту – теперь он был начальником над надувными спасательными плотиками, комплектовал аварийные запасы пищи, воды, сигнальных ракет и фальшфейеров. Но, несмотря на это, продолжал оставаться непререкаемым авторитетом: к нему, как к третейскому судье шли и молодые капитаны, и портовое начальство.
Большаков, толкнув забухшую дверь, вошёл в помещение:
- Здорово, Александр Степаныч! Не помешаю?
- И вам здравия, товарищ майор! – степенно отозвался дядя Саша. – Садись, коль пришёл, не засти в дверях!
Он сидел за конторским столом и, водрузив на нос старомодные очки, перебирал какие-то бумаги. Комендант примостился напротив, огляделся.
- Чего смотришь? – прищурился поверх очков Степаныч. – Думаешь, мне нравится? Был морской волк, а стал кто? Ну, ничего… До лета дотяну, а там уж на Кубань родимую, домик я ещё в прошлом разе приглядел. Обрыдло всё тут до чёртиков!
Большаков про себя улыбнулся – старик опять затянул привычную волынку. Достал сигареты, предложил Байкову, тот, мотнув головой, вытащил «беломорину». Закурили.
- Чего пришёл-то? – проворчал дядя Саша. – Али у тебя на границе делов других нету?
Но по глазам было видно: Степаныч рад гостю, скучно целый день торчать одному среди тюков и ящиков. Комендант молча достал из кармана плоскую металлическую фляжку – память о загранкомандировке.
- Ого! Разговор, значит, будет? – старик полез в стол, достал стаканы, какую-то немудрёную снедь, застелил стол газетой. Разлили по первой, выпили.
- Скажи-ка вот чего, дядя Саша! – Большаков прожевал корочку хлеба. – Что думаешь по поводу этих спектаклей на «Ихито»?
Байков изумлённо воззрился на майора:
- Я чего-то недопонял: это ты МЕНЯ что-ли спрашиваешь, товарищ большой начальник?
- Да не язви ты! – комендант досадливо поморщился. – И так уже наслушался…
- А ты как хотел? – взвился Степаныч. – Ты кто такой? Прохожий? Ты есть власть – с тебя и спрос! В порту бардак, а ты, как бы, и ни причём, что ли?
- Ну, власть, положим, тут не только я…
- Вот именно, что «не только»! – продолжал кипятиться старик. – Хозяина нет! Что в Городе, что в стране! Друг на друга ответственность перекладываете! А когда много хозяек на кухне – г.. на столе! Взять на себя смелость достойно ответить – кишка тонка! Только и умеем, что выражать «серьёзную озабоченность и решительный протест» - дядя Саша неожиданно похоже спародировал «дорогого Леонида Ильича».
Большаков примирительно вскинул ладони:
- Хватит, дядя Саша, не бузи! Считай, что ты меня убедил и теперь перед тобой человек, готовый взять на себя ответственность! Поможешь?
Наступила пауза. Старик испытующе заглянул в глаза майору и молча подвинул пустой стакан. Большаков плеснул граммов по пятьдесят, чокнулись, выпили.
- Излагай! – буркнул Степаныч, закуривая.
Комендант коротко обрисовал задуманный план. Точнее говоря, пока даже и не план, а так, идею, набросок замысла. Но дядя Саша уловил, глаза помягчели:
- Ишь ты! Голова-а! – и копируя Жеглова добавил: – Хорошо мыслишь, Шарапов! Сам придумал?
Большаков скромно потупил глаза. Степаныч поднялся и в задумчивости принялся расхаживать по комнате:
- Ну, парня-то я возьму на себя. Он десять лет под моим началом в море ходил – не откажет старику. Нынче ж вечером всё детально обмозгуем и определимся… А ты, Палыч, иди к капитану порта и обеспечь, чтоб «Пыхалов» к утру перегнали поближе! Ну, а катер свой сам уберёшь, не маленький!
- Договорились! – Комендант поднялся – Значит, завтра к полудню я подскочу. Спасибо, дядя Саша, за понимание!
- Не за что – буркнул Степаныч. – Сил нету глядеть на эту похабень! Ещё лет сорок назад они корейцев и за людей-то не считали: привозили сюда на Остров тысячами, использовали, как рабов на строительстве укреплений, а потом топили в проливе, как котят. А теперь, вишь ты, этим «Боингом» нам в морду тычут, скорбя-ат, понимаешь! А наши бараны ещё и хлопают…
* * *
В порт Большаков немного опоздал – задержали неизбежные рутинные проблемы: звонки, доклады, телеграммы. На причале уже собралась привычная толпа, оккупировав ближайшие контейнеры, бочки и ящики. «Ихито» стояла на прежнем месте в углу ковша, левым бортом к причалу. На её палубе уже разминались каратисты: двое изображали спарринг, один колотил подвешенную на канате чурку, ещё двое выполняли упражнения, то бишь, как его… «ката». «Сенсэя» на палубе не было.
А вот со стороны акватории картинка поменялась. На месте комендатурского катера (за глаза почему-то именуемого «Люськой»), ранее прикрывавшего шхуну с правого борта, теперь пришвартовался «Пыхалов» - сейнер типа РС-300, длиною 34 метра, водоизмещением 320 тонн и экипажем в 16 человек. Один из этих шестнадцати, согласно задумке коменданта, и должен был сыграть сегодня главную роль.
Большаков прошёлся по причалу, принял доклад часового у трапа «Ихито», недовольно покосился на зрителей, напомнил солдату о необходимости не подпускать любопытных ближе положенного и, вернувшись, поднялся по трапу на «Пыхалов». Кинул взгляд на шхуну, оценив расстояние: шесть-семь метров, то, что надо.
В кают-компании сейнера майора уже поджидали дядя Саша и капитан «Пыхалова» Алексей Кошелев. Тут же повсюду были навалены коробки с какими-то банками, свёртками, пакетами и суетился судовой повар-«кандей», пересчитывая завезённые на сейнер продукты.
Поздоровавшись, Большаков вопросительно поглядел на Байкова.
- Порядок! – улыбнулся Степаныч. – До полночи вчера толковали. Вон и Лёша помогал – он показал на Кошелева. Тот утвердительно кивнул.
- А где же… - начал было комендант.
- Мыться пошёл – перебил дядя Саша. – А то самураи ещё за негра примут, с утра в машине ковырялся.
Снаружи послышался дружный рёв и аплодисменты. Большаков глянул в иллюминатор: ну, «сенсэй», конечно, ниндзя хренов…
- Не опоздать бы…
- Ничо, успеем – Степаныч покосился на шхуну и повернулся к Кошелеву – Лёша, не сиди, убери ребят с палубы!
Капитан выскочил наружу и тут же в кают-компанию стали набиваться члены экипажа «Пыхалова» - Кошелев очищал место действия. Стало тесно и шумно, народ прильнул к иллюминаторам.
Дядя Саша в нетерпении подскочил к трапу, ведущему на нижнюю палубу сейнера:
- Я-анис! Ты чего там застрял?
- Да иду, иду! – басовито раздалось снизу. Вскоре через комингс в кают-компанию шагнула огромная фигура в тельняшке:
- Желаю здравия, товарищ майор!
Ладонь Большакова утонула в лапище гиганта. Осторожно пожав её, Янис продолжил:
- Мне всё объяснили. Не скажу, что мне это шибко нравится, но если уж надо…
Янис в Городе был личностью известной и колоритной. Единственный на всю округу литовец, Бог весть, каким ветром занесенный с крайнего Запада на ещё более крайний Восток, был на «Пыхалове» старшим механиком – на морском жаргоне «дедом». Внешне - истинный ариец - двухметровый великан с гривой светлых с рыжинкой волос, широченными плечами и пудовыми кулачищами - он по праву считался самым сильным мужиком в Городе. На ежегодных «Проводах русской зимы» кто-то лез за призами на гладкий столб, кто-то прыгал в мешках, а Янис традиционно тешил зрителей баловством с двухпудовой гирей: поднимал, подбрасывал, вертел и заслуженно забирал свой приз – конкурентов и близко не было! К эдакой грозной наружности прилагался на редкость уравновешенный и добродушный нрав – никто и никогда не видел Яниса в гневе. Впрочем, охотников, желающих разозлить гиганта, как-то не находилось.
- Готов? – дядя Саша придирчиво оглядел «деда» – Не пойдёт! Скинь тельник! Русский мужик должен встречать врага голой грудью!
- Тоже мне – нашёл русского! – пробурчал Янис, разоблачаясь.
Мускулатура у него, конечно, была не такой искусственно-рельефной, как у культуристов, но всё равно – от бугристой обнаженной плоти, местами поросшей рыжим волосом, веяло устрашающей мощью. Большаков про себя хмыкнул: ну, Степаныч, ну, психолог, блин…
- Мы для них все – русские! - дядя Саша осмотрел результат и одобрительно крякнул - Молоток! Давай, с Богом!
Янис затоптался на месте – он явно слегка волновался:
– Дайте хлебнуть чего, в глотке пересохло!
Дядя Саша нетерпеливо сунулся к ящикам, выхватил баночку с концентрированным молоком и бросил стармеху. Тот, поймав её на лету, мигом пробил ножом две дырки и присосался, жадно глотая.
Большаков глянул в иллюминатор: двое японцев, держа по краям обрезок доски, картинно корячились на палубе, нащупывая ногами точки опоры.
- Опа! Щас доски ломать будут!
- Да иди ж ты, холера! – простонал дядя Саша и вытолкнул Яниса за дверь.
Заинтригованный комендант рванулся вверх по трапу в рубку сейнера – там самый лучший обзор. За ним спешно последовали остальные.
* * *
«Сенсэй» готовился к исполнению своего коронного номера: отточено-изящным «маваши» эффектно переломить доску, вызвав, как обычно, бурю восторга и аплодисменты толпы зрителей. Чувство самодовольства переполняло - эти варвары, идиоты, сами того не осознавая, признают величие Духа древней Ниппон, превосходство её культуры, техники и образа жизни.
Он стал в стойку и сконцентрировался, когда вдруг почувствовал чей-то взгляд, от которого почему-то стало неуютно. Повёл глазами в сторону – на палубе обшарпанного русского сейнера стоял голый по пояс светловолосый великан и смотрел в упор насмешливым взором, периодически прихлёбывая что-то из консервной банки.
Японец замер - во взгляде русского не было привычного восторга, интереса или даже простого любопытства. Гигант смотрел снисходительно, как взрослый человек наблюдает за шалостями ребёнка: давай-давай, малыш!
«Сенсэй» с усилием отвёл глаза, досадливо мотнул головой и, крутнувшись на пятке, нанёс удар – К-йа-ааа!!! В следующую долю секунды он вдруг понял, что всё пропало – колдун что ли, этот русский? - нога, едва задев нижний край доски, провалилась в пустоту. Потеряв равновесие, японец едва удержался на ногах и застыл в нелепой позе.
На несколько секунд в ковше воцарилась тишина, нарушаемая лишь криками чаек. Затем – гул разочарования, свист, улюлюканье, среди которого вдруг откуда-то сверху донеслось:
- Янис!!! Я-а-ни-ис!!!
Народ дружно задрал головы – из кабины портального крана, высунувшись по пояс, возбуждённо махал руками и орал взъерошенный крановщик:
- Яни-ис! Покажь им япону ма-ать!!!
Внимание зрителей переключилось на палубу «Пыхалова». Раздались ободряющие крики, аплодисменты – публика поняла всё мгновенно и требовала ответного хода. Янис воспрянул духом: множество раз он слышал подобное, когда швырял в небо двухпудовик. «Дед» приветственно помахал толпе правой рукой с зажатой в кулаке банкой, а затем, протянув её в сторону «Ихито», свистнул, привлекая внимание. Японцы столпились у борта шхуны – загадочная «япона мать» их явно озадачила.
На открытой ладони Янис продемонстрировал им банку и нарочито медленно стал сжимать пальцы - качественная консервная жесть сминалась под ними будто конфетная фольга, фонтанчиками брызнули две молочные струйки. Ещё через несколько мгновений изуродованная банка плюхнулась в воду у борта «Ихито мару» - любуйтесь, пацаны!
Толпа на причале одобрительно загудела, японцы вежливо и кривовато заулыбались – внезапное превращение восторженных почитателей в столь же непримиримых противников им явно пришлось не по вкусу. Стараясь сохранить лицо, «сенсэй» зааплодировал первым, подав пример остальным.
Под эти овации гигант, шагнув к пожарному щиту, сдёрнул с креплений двухметровый багор, сработанный из толстого металлического прута. Держа его, как копье, Янис, с развевающейся светло-рыжей гривой и нехилым рыбацким ножом у пояса, стал похож на грозного викинга на палубе разбойничьего драккара.
- Один – машинально пробормотал Большаков, припомнив имечко скандинавского бога.
- Чего? – не понял дядя Саша. Майор отмахнулся – потом!
Янис вскинул багор за голову, положил на плечи, взяв хват пошире. Толпа притихла. Боцман «Пыхалова», сопящий в ухо Большакову, недовольно крякнул, предвидя печальную участь вверенного имущества – на него цыкнули чуть ли не хором.
Мощный торс взбугрился переплетениями мышц, веревками вздулись жилы – ииууааа-аааа!!! Двухсантиметровый стальной прут, уступая первобытной силе, дрогнул, нехотя поддался, пополз и, наконец, покорно согнулся, бессильно повиснув на шее великана. Переведя дух, Янис снял с себя металлическую параболу, поставил вершиной на палубу, обхватил кулачищами концы и энергично заработал руками: на себя – от себя – вправо – вниз – влево – вверх…
Притихшая публика вновь взревела – в высоко поднятой руке великан держал нечто, напоминавшее то ли пресловутую букву «зю», то ли художественное произведение в стиле того самого «абстракционизьма», некогда доводившего Кукурузника до нервного поноса. Толпа неистовствовала: крики, свист, аплодисменты. Молчали лишь на шхуне, округлившимися глазами заворожено разглядывая изуродованный багор.
Утерев выступивший пот, Янис подошел ближе к борту и, поймав взгляд «сенсэя», жестом показал: посторонись! Японцы порскнули в стороны – то, что ещё недавно было багром, плавно перелетело узкую полоску воды и загремело по палубе «Ихито». А Янис, добродушно улыбаясь, продолжал жестикулировать - смысл был понятен без слов: разогни, парень, твой черёд!
Они смотрели друг на друга в упор: насмешливо-серый взгляд гиганта скрестился с бесстрастными узкими глазами японца. Аудитория замерла, затаив дыхание наблюдая за безмолвным поединком двух достойных противников. Шли секунды… Большаков слышал стук собственного сердца, дядя Саша, зажав зубами «беломорину», в волнении чиркал спичками, ломая одну за другой.
Наконец, взгляд «сенсэя» дрогнул и скользнул вбок – туда, где валялся завязанный в диковинный узел многострадальный багор. Пристально рассмотрев его, японец неожиданно что-то отрывисто скомандовал остальным: каратисты шустро выстроились вдоль борта лицом к Янису. Ещё хлёсткая команда – и шеренга, сложив ладони, застыла в церемонном поклоне.
ПОБЕДА!!! ПО-БЕ-ДА!!! Под восторженный рёв зрителей японцы, стараясь сохранить невозмутимость и достоинство, покидали палубу «Ихито». Последний подхватил валявшийся багор и, перейдя к противоположному борту, аккуратно сбросил на причал.
А на «Пыхалов» уже гурьбой лезли ликующие зрители. На палубе образовалось бурлящее людское месиво, над которым возвышалась светло-рыжая шевелюра – Янис принимал заслуженные поздравления. И лишь крановщик, лишенный возможности близкого присутствия, продолжал истошно орать с высоты:
- А-га-аа!!! Слабо-о?!! Япо-она ма-ать!!! А-ха-ха-ха!!!
Дядя Саша прикурил, наконец, папиросу, устало улыбнулся Большакову:
- Ну, вот, Палыч! Что и требовалось доказать!
Большаков от избытка чувств приобнял старика, другой рукой привлёк к себе капитана:
- Степаныч! Лёша! Мужики, я ваш должник! А «деда» вашего – и подавно!
- Разберёмся – философски констатировал дядя Саша – мы ж русские люди!
… Картинка с «Боингом» исчезла со стекла рубки в этот же день. «Ихито мару» простояла под арестом ещё больше месяца и ушла восвояси, когда Город уже вовсю запорошили первые снегопады. Каратисты на палубе больше так и не появились. Шхуна вообще как будто вымерла, лишь изредка кто-либо из экипажа ненадолго показывался наверху и тут же старался быстренько нырнуть обратно, подстёгнутый издали чьим-нибудь беззлобно-насмешливым окликом:
- Э-эй! Брата-ан! Япона ма-ать!..
* * *
С тех пор прошло много лет. Дядя Саша так и не уехал на родную Кубань. Со скромного надгробия на склоне прибрежной сопки его смешливые глаза теперь неусыпно смотрят на великий Океан, среди волн которого дядя Саша провел свои лучшие годы в жизни.
Где-то далеко, в суверенной Литве живёт добродушный великан Янис. А может уже и не в Литве, а вкалывает гастарбайтером в чужих ему землях Евросоюза? Говорят, в Литве многим так приходится!
Лёша Кошелев вернулся домой в Сибирь, переквалифицировался в речника и капитанит помаленьку на обских просторах. Скучает по океану, островам и Городу – посмотреть бы, да вот годы уже не те…
А Пал Палыч живёт в Москве. Уже на пенсии, работает в охранных структурах, по-прежнему строен и подтянут. За суетой повседневных проблем о Городе почти не вспоминает. И лишь изредка, на досуге, порхая пальцами по кнопкам «лентяйки», он вдруг натыкается на подходящую картинку – и из глубин подсознания в с п л ы в а е т. Палыча явственно обдаёт солёным океанским ветерком, в уши ударяет шум прибоя, пронзительные крики чаек и чей-то еле слышимый и очень знакомый голос:
- Япона ма-ать!!!.....
Автор Серега "Малыш"
