Через год Клава, наконец, пошла в школу – она вновь заговорила. Как и предполагал светило медицины Альберт, причиной тому стал ещё один стресс – за девочкой погнался соседский бык и бесстрашный доктор, который часто бывал в доме своей пациентки и активно ухаживал за её матерью, буквально в последнюю минуту спас ребёнка от взбесившегося животного.
На помощь, конечно, прибежали соседские мужики и с трудом, но загнали быка в стойло. Но гнева Анны им избежать не удалось – за время своего вдовства она мастерски научилась орудовать не только ухватом, но и вилами, ибо желающих скрасить досуг одинокой женщины просто отбою не было.
Тамара, глядя на это, только хмурилась, но молчала – Анна не поощряла этих ухаживаний.
С доктором Альбертом у неё, правда, сложились особые отношения – он лечил её дочь и, судя по всему, искренне привязался к девочке. А Анна принимала его в своём доме, но беседы их касались только вопросов лечения, все попытки мужчины «поговорить о личном» вдова решительно пресекала.
- Он что, совсем тебе не нравится? – спрашивала Тамара, с которой они после смерти Михаила сблизились ещё больше. – Анна, ведь он ради тебя работу в столице бросил…
- Не говори ерунды, просто оформил командировку. Для него моя Клава – просто интересный случай, - неизменно отвечала женщина, и сразу переводила разговор на другую тему.
Тётка всё понимала – не отошла ещё Анна от горя и отойдёт не скоро. Но ведь одной тяжело троих детей тянуть, да и свою жизнь устраивать надо, пока молодая. Только вот Анна совсем не прислушивалась к советам разумной женщины и по вечерам – Тамара видела – часто ходила на могилку Михаила.
Вот и на этот раз, прибравшись на погосте, она устало присела на лавочку возле холмика. Не плача и не жалуясь, она всегда сидела здесь молча и вела мысленный диалог с покойным мужем. Рассказывала ему о том, что его любимица начала говорить, да так чётко, словно и не молчала целый год.
По просьбе девочки, Анна сразу позвала Тамару, и Клава в подробностях рассказала о событиях того рокового вечера, когда убили её отца. И злоумышленников описала, да так чётко, что нашли их сразу…только в живых к тому времени остался только один из них, да и того допросить не успели – повесился ночью в камере.
Тётке осталось только гадать, кому Михаил дорогу перешёл – то ли бывшей любовнице, то ли её же сотоварищам, чекистам. Анна же была склонна обвинять Анфиску, которая тоже как в воду канула – никто не знал, куда она делась, была – и нет.
- Брось ты, Аннушка, ворошить это. Не надо. И себя погубишь, и детей, - вдруг зазвучал у неё в голове голос покойного супруга. Да так отчётливо, что вскочила Анна и по сторонам оглянулась. Но рядом никого не было, только ветер шелестел листвой…
- И про Анфиску забудь, она только орудием была в чужих руках. Нет её уже среди живых. Ты лучше детей береги, скоро всем лихо будет, но ты справишься…
Голос Михаила умолк, но Анна ещё некоторое время стояла возле могилы, не веря самой себе – ей и раньше доводилось слышать голоса умерших, но только во сне. Наяву с ней такое произошло впервые. Опомнившись, Анна побежала к тётке – только ей она могла доверить то, что узнала. Да узнала ли? Она и сама не могла понять, что это было – действительно голос с того света или игра её измученного разума.
Однако Тамара отнеслась к её рассказу серьёзно. Кажется, она даже не удивилась – ведь знала раньше, что непростая у неё невестка, с магией знакома.
- Тело Анфиски нашли вчера на окраине леса, - сухо сообщила тётка. – Не стала говорить тебе, не хотела о прошлом напоминать. По официальной версии, повесилась с горя. Но на самом деле, помогли ей из жизни уйти. Чувствую, знаю, чьих рук дело, а доказать не могу. Но обещаю тебе, что следить за этими людьми буду и, если Бог даст, отомщу за Мишку…
А потом началась война – она грянула неожиданно, ранним летним утром. Мужиков забрали на фронт, а бабы и дети заменили их у станков. Анна не раз вспоминала пророчества Михаила, когда по вечерам, шатаясь от голода и усталости, несла своим дочерям свой скудный дневной паёк.
Девочки тоже трудились здесь же, на заводе, который теперь выпускал детали для боевых самолётов. Конечно, детям доверяли более лёгкую работу, но и она сначала была почти непосильной для худеньких девчонок, которые подставляли деревянные ящики себе под ноги, чтобы достать до станка.
На четверых им выдавали по кусочку хлеба, немного растительного масла, крупы и муки. Хлеб съедали на работе, а остальное несли домой и варили кашу, пекли лепёшки из муки вперемешку с лебедой – так получалось больше и даже, казалось, сытнее. На урожай с огорода надеяться не приходилось – некогда было его сажать. На работу уходили с раннего утра, а приходили затемно, а зимой и ночевали там иногда. Была, конечно, у Анны заначка – золотые украшения, ещё из прошлой, девичьей жизни. Но кому они нужны сейчас, когда кругом война, разруха и самая большая ценность – это кусок хлеба?
«Ты сможешь, ты справишься…», - голос покойного Михаила всё чаще звучал в голове Анны, и она справлялась, изо всех сил борясь с голодом и усталостью. «Нельзя умирать, нельзя, - твердила она себе. – Дочки не выживут без меня, они ещё маленькие».
Спасение для семьи стали запасы, которые они делали летом и осенью. Конечно, о выходных тогда никто и не слышал, но летом темнеет поздно, и Анна с дочерьми иногда успевали засветло добежать до ближайшего леса, где собирали грибы, ягоды и съедобные коренья – Анна в них разбиралась и детей научила. Грибы солили – все вместе копили соль, которая тоже выдавалась в пайках – а ягоды и коренья сушили на чердаке. Там же сушились и лечебные травы, которые вместе с заговорами помогали не хуже лекарств. Да их и не было почти – на фронт отправляли всё, от хлеба до медикаментов.
Так прошли четыре года, показавшиеся Анне вечностью. Лёжа ночью без сна и прислушиваясь к дыханию детей, она благодарила всевышнего за то, что, несмотря на лишения и непосильный труд, девочки здоровы. А ещё за то, что их город оказался в глубоком тылу – его ни разу не бомбили. Сейчас война и вовсе отступила, наши войска продвигались к вражеским границам. Об этом Анна узнавала не только из сводок информбюро – куда подробнее о реальной обстановке на фронте ей писала Тамара, которая тоже ушла воевать.
- Не женское это дело, Тома, - отговаривала её тогда, в сорок первом, Анна. – Да и годы уже…ты, конечно, моложе своих лет выглядишь, но организм не обманешь.
- Вот я и сказала, что мне тридцать пять! – подмигнула тётка, а потом пояснила, что взяли её на должность политрука – а кто же, если не она, сможет боевой дух у солдат поддержать и потенциальных дезертиров вычислить?
Так и ушла, обняв невестку и внучек, а потом от неё стали приходить письма, которые Тамара девчонкам читать не велела. «Ты, Анна, женщина умная, - писала она. – Сама поймёшь, стоит ли моё письмо сохранять, или сжечь его сразу нужно. Но больше мне и выговориться некому, а здесь всякое бывает. Такое, что только близкому человеку и можно рассказать».
Потом письма приходить перестали, а несколько месяцев назад пришло извещение из военного госпиталя, что попала туда тётка с тяжёлым ранением. Анна долго молилась тогда у своей иконки за занавеской, просила Господа хоть тётку у неё не забирать…И вымолила – вскоре пришла весточка от выздоравливающей Тамары. «Врачи и командование как сговорились – хватит, говорят, судьбу испытывать, не девочка уже. Ты сейчас в тылу нужнее, да и война скоро закончится», - сетовала она в письме.
А ещё в письме была приписка, что не зря она кровь пролила – сдержала обещание, данное Анне, отомстила за Михаила.
(продолжение следует)