Начало здесь.
До ужина оставалось еще немного времени, они вышли на ярко освещенную площадку перед отелем, уже почти стемнело. Здесь в изобилии росли финиковые пальмы того самого известного в Тунисе сорта, который называется «пальцы света», плоды у них были прозрачные и как будто светились изнутри. Они подошли поближе, здесь гроздья висели очень низко, на каждую сверху был надет пакет, предохраняющий от излишнего зноя. Проезжая через пальмовые рощи, они уже видели это, но здесь не созревшие еще гроздья можно было потрогать. Павел, никогда не расстававшийся с фотоаппаратом, сделал несколько снимков: Полина и финики в «одежках», Полина и отель в пустыне, Полина и африканская ночь…
Не очень большой ресторан отеля был организован в этническом стиле, в дальнем углу в настоящем берберском шатре сидела настоящая берберка и пекла настоящие берберские лепешки. За «тугрик» можно было и лепешку горячую купить, и сфотографироваться. Было очень уютно, играла тихая музыка, и ужин был очень вкусным, правда напитки не подавали. Поэтому многие решили продолжить в баре, где и кальян можно было покурить. Отовсюду слышалась разноязыкая речь (приехали еще немцы и французы), наши девчонки постреливали глазками в сторону иностранцев – а вдруг судьба подарит знакомство в такой романтической обстановке! Все были возбуждены, делились впечатлениями прошедшего дня, слышались то и дело взрывы смеха. Несмотря на то, что всем рано вставать (рассвет в пустыне!), никто не расходился. Полина и Павел Валентинович пили французское шампанское, устроившись в уголке за уютным столиком на двоих. Музыка, полумрак, а главное осознание того, что ты находишься в пустыне, что за этим маленьким оазисом – отелем бескрайние пески, создавало какую‑то особую атмосферу и особое настроение.
– Полина, я уже не очень молод, но у меня сейчас такое странное чувство, что все в первый раз, что ничего подобного со мной не было.
– Расскажи мне о себе, я ничего о тебе не знаю, – испугавшись такого начала, попыталась перевести разговор, а сама подумала: «Скажи мне, есть у тебя жена?», и сама же себе ответила: кто из мужиков на курорте признается, что он женат.
– Мне нечего о себе рассказывать, Жены нет, детей нет, есть только замечательный друг Серега, мы с ним с института вместе, и его жена Марина.
– Почему жены нет? – спросила и смутилась от того, о чем спросила.
– Жена была, мы учились вместе в институте, в одной группе. Она приехала в Москву с Урала и очень хотела здесь остаться. Я глупый тогда был, влюбился без памяти, когда Серега мне попытался сказать, что ей не я нужен, а прописка московская, я с ним первый раз за все время подрался. Поженились перед распределением, мне казалось, что нормально жили, я ее к горным лыжам пристрастил. Работали оба, но ее аппетиты росли быстрее, чем мои доходы, а тут еще время такое началось… Сплошной дефолт и в жизни, и в семье. Одним словом, закончилась моя семейная жизнь на Домбае, мы туда приехали на лыжах покататься. А там туристы из Франции случились, вот моя жена и решила, что это шанс: здесь бедный инженер, которого вот‑вот с работы попрут, а там манна небесная. Уехала она с одним французом, поженились они там.
– Прости, я не хотела таких грустных воспоминаний.
– Да что ты, Лина, какая грусть – все давно в прошлом. Я ей даже благодарен: когда она меня бросила, у меня такая злость случилась, мы с Серегой такую деятельность развернули, в струю попали, что называется. Сам не ожидал, что мозгами зарабатывать можно.
– А она? Вы видитесь?
– Сначала никакой связи не было, потом я узнал как‑то от общих знакомых случайно, что французик этот только здесь хвост распустил, а там у него практически ничего нет, вот она и попала… Кстати, недавно объявилась, звонила, говорила, что скучает, хочет встретиться. Серега как в воду глядел: говорил, что, если она узнает, как у нас сейчас дела идут, – сразу объявится.
– Бывает же так, что люди не живут какое‑то время вместе, а потом начинают все с начала.
– Я же сказал – все в прошлом, не то, что чувств – воспоминаний и тех уже не осталось.
– Ну, хорошо, она ведь не единственная женщина на Земле…
– Знаешь, я с головой ушел в работу, хотя, конечно, если бы встретилась та единственная, но не судьба. Полина, – он взял ее руку, начал медленно перебирать пальчики, потом поднес к губам, нежно и как‑то очень бережно поцеловал каждый, – я уже не мальчик, я не верю в курортные романы, я приехал сюда просто отдохнуть, это Серега с Маринкой меня сюда услали. Но я очень хорошо понимаю, что сейчас происходит что‑то очень важное в моей жизни. Важное настолько, что мне даже страшно, страшно, что я мог бы не поехать, а ведь как я сопротивлялся, страшно, что мог бы попасть в другой отель, полететь не тем рейсом – да мало ли что могло случиться! Но случилось важное: еще в аэропорту я увидел тебя, и что‑то здесь стукнуло, – он приложил ее руку к сердцу, – а то, что мы сейчас вместе – это судьба. И я впервые за много лет чувствую себя счастливым. Давай выпьем за то, чтобы это ощущение не проходило, чтобы оно теперь осталось навсегда.
Полина слушала его, замерев, и понимала, что у нее ощущение другое – страх. Страх не от того, что он говорит, а от того, что он мог бы этого не сказать, что она могла не услышать этих слов. Голос разума восставал и предлагал вспомнить, сколько ей лет, вспомнить о своем сыне, о маме, о том, что она уже привыкла жить одна, что не стоит что‑то менять, ведь как хорошо жить без душевных волнений, какая спокойная и размеренная у нее сейчас жизнь. Но сердце… Сердце замирало, сердце таяло, пальцы в его руке немного дрожали, а душа распахнулась навстречу давно забытым чувствам. Голос рассудка взял верх, она будто очнулась, слишком резко выдернула руку.
– Павел, не надо, через несколько дней ты уедешь и забудешь все, что здесь было. Не надо. Я понимаю: в романтической обстановке хочется романтики, но не до такой же степени. А если невмоготу, посмотри вокруг, сколько здесь молодых и красивых, не то, что я!
Ее слова, как пощечина, хлестнули его по лицу, он резко отпустил ее руку и встал.
– Извини! Пойдем, Лина, завтра рано вставать!
Она не то, что встать, она пошевелиться не могла. Когда эти гадкие слова сорвались с языка, она в ту же секунду поняла, что это была самая большая ее ошибка, что она сама сейчас, своими руками вдребезги разбила свою жизнь. А самое страшное – обидела такого хорошего, такого родного человека, обидела так, что простить такое нельзя. Павел стоял рядом, протягивая ей руку, Полина медленно подняла на него глаза, в них была такая боль, такое отчаяние и такой страх, что у него (странно, но это так) сразу отлегло от сердца. Он притянул ее к себе, обнял. И они молча вышли из бара. Молча дошли до двери номера Полины, она нервничала, никак не могла найти ключ в сумочке. Вдруг подняла глаза, полные слез (опять!):
– Ты сможешь простить меня?
Он взял из ее рук сумочку, достал ключ, открыл дверь, подтолкнул Полину внутрь, закрыл дверь, в темноте положил сумочку на кресло. Сквозь зарешетченное на восточный манер окошко пробивался свет от фонарей, что зажглись вокруг бассейна, слышался птичий гомон и тихая музыка.
Они стояли в темноте у дверей номера, прижавшись друг к другу и боясь спугнуть то ощущение близости, которое возникло, как ни парадоксально, в тот момент, когда они впервые поссорились, потому что не только Полина поняла в тот момент, насколько важно для не случившееся, но и Павел Валентинович, сначала задохнувшийся от ее слов, а потом увидевший боль в глазах, понял, что с ней происходит то же, что творится и в его душе. Очень бережно, боясь спугнуть это ощущение близости, он начал покрывать поцелуями ее лицо, губы, шею. Она не сопротивлялась, она слушала его руки, его губы, она таяла в его руках, и ей хотелось, чтобы это никогда не кончалось…
Африканская ночь с остатками дневного зноя, тихая арабская музыка, взрывы смеха, доносившиеся из бара – все это не имело уже никакого значения. Эти двое, казалось, словно очутились на другой планете, где не было никого, кроме них. Вся нежность, нерастраченная сила любви, что столько времени и у нее, и у него пряталась где‑то на самом донышке души, вдруг вырвалась наружу, вырвалась с такой силой что уже ни остановить, ни спрятать назад ее было просто невозможно. Руки его, губы его казались такими родными, такими дорогими, что где‑то там, в самом дальнем уголке подсознания, билась только одна мысль: как я жила без него? Как я была без него? Невозможно, невозможно… А руки становились все смелее, объятия все жарче, губы все требовательнее…
Продолжение здесь.
Спасибо, что читаете! Спасибо за лайки! Если нравится, подписывайтесь, чтобы узнать, что будет дальше...