Но перед тем, как оставить кордон, нам пришлось поработать в огороде, натаскать воды, сушняка и сделать еще тысячу разных дел, какие всегда бывают в доме. Когда все, наконец, было переделано, мы уселись полдничать. Михалыч на скорую руку накрошил салата, и с остатками жарехи да под родниковую воду получилось очень даже вкусно. Михалыч ел не спеша, вдумчиво, глядя на Озеро и иногда на небо. Я все порывался расспросить его о предстоящей ночевке, но не мог решиться нарушить молчание, слишком уж сосредоточен был егерь. Я-то со своей порцией расправился быстро и теперь нетерпеливо бросал взгляды на лодку. Хватит уже есть, пора выдвигаться, вечер на носу, вон солнце уже к горе примеряется, того и гляди спать уляжется. Но Михалыч словно специально тянул время, не спеша швыркал чаем вприкуску с вкуснющими вялеными ягодами в меду. Он называл это лакомство заедками и сам готовил в печи.
- Дядь Сереж, вечереет… - робко заикнулся я.
Михалыч глянул на меня с усмешкой и как ни в чем не бывало продолжил чаепитие. Вот же…
В конце концов, он поднялся, залил огонь остатками чая и зашагал к дому, бросив по пути:
- Все собрал?
Я энергично кивнул и похлопал по стоящему у ног рюкзаку.
- А спать как будешь?
Я задумчиво почесал в затылке и пожал плечами.
- Вот и я говорю, разгильдяй – н скрылся в доме и через пару минут появился оттуда с двумя большими рулонами. Мне показалось, что это толстые ватные одеяла. Но почему они черные? Ни разу черных одеял не видел. Ладно, на месте разберемся. Я взял один из рулонов и потащил к лодке, про себя удивившись его немалому весу. Оба рулона и мой рюкзак Михалыч упихал в носовую банку, свой рюкзак и карабин пристроил на заднем сиденье, затем притащил большую канистру с бензином и два брезентовых дождевика. Я запрыгнул в лодку вслед за Каюром, Михалыч с силой оттолкнул лодку от берега и заскочил на нос, заставив лодку накрениться.
Лодка беззвучно плыла по абсолютно неподвижной глади Озера, оставляя за собой медленно расходящиеся волны. Солнце все-таки свалилось на гору и залило Озеро жидким золотом, превратив его в огромное золотое море. Вот потому, наверное, алтайцы его назвали Алтын Кёль, или Золотое озеро. Неимоверная, непредставимая красота. Отражавшиеся в Озере горы вдруг изменились, стали совсем не такими большими и темными, над водой словно поднялась золотая пыльца, и она скрадывала очертания всего вокруг. Ах, как мне не хотелось, чтобы Михалыч заводил мотор. Чуть-чуть еще, пожалуйста! Михалыч и не спешил. Он сидел на корме, положив руку на мотор, и заворожено смотрел на свое волшебное Озеро. Лодка все так же медленно плыла по неподвижной воде, вокруг повисла оглушительная тишина, которую не нарушало вообще ничего, даже вечно кружащий в небе коршун куда-то делся, оставив нас один на один со всем этим великолепием. Мы словно парили в золотом тумане, и я, кажется, даже дышать перестал, боясь спугнуть этот момент.
Но вот Михалыч встряхнул головой, словно прогоняя морок, пару раз дернул стартер, и мотор заурчал, затарахтел и плюнул в воздух синим облачком дыма. Михалыч перебрался на свое место, передвинул рычаг газа вперед и вывернул руль. Лодка заложила вираж и понеслась по жидкому золоту. Михалыч временами озабоченно поглядывал на небо и хмурился. Я тоже смотрел, но не видел ничего особенного. Обычное бездонное синее небо. Но Михалычу виднее. Я перестал пялиться в небо и просто смотрел на далекий противоположный берег, к которому мы неслись на всех парах. По-прежнему было непривычно тихо, только мотор надсадно орал. Как-то незаметно стемнело, дальний край Озера погрузился в темноту, которая постепенно подкрадывалась и к нам. Небо над нами стало лиловым, и Озеро вмиг приобрело такой же удивительный оттенок. Красота! Михалыч теперь не смотрел по сторонам, все его внимание было приковано к берегу, до которого еще было очень далеко.
В какой-то момент стало еще темнее, я поднял голову и вздрогнул. Из-за гор прямо на нас надвигалась огромная клочковатая черная туча.
- Дядь Серёж – сдавленно позвал я егеря. Он повернулся ко мне, проследил за моим взглядом, помрачнел, стиснул зубы и покрепче взялся за руль.
- Димка, погляди под ногами у себя веревку, с карабином.
Веревка нашлась быстро. Я поднял ее и показал Михалычу.
- Привяжись к сиденью.
- Зачем? – с холодеющим сердцем спросил я.
- Привяжи веревку вот здесь, затем пропусти ее под сиденьем по диагонали, вот так – он показал. – Затем перекинь через свои ноги, снова пропусти под сиденьем крест-накрест и так же через ноги, понял?
Я все сделал в точности так, как он сказал. Он взял конец веревки с карабином и пристегнул его к ножке своего сиденья.
- Вот так надежно будет – пробормотал он себе под нос, но я все равно услышал.
Вокруг начинался шторм. Озеро раскачивалось все сразу, вода потемнела, на волнах заиграли буруны, поднялся злой ветер. Туча над нами глухо ворчала, как большой злой пес, внутри ее огромного одутловатого брюха с пугающей частотой сверкали молнии. Михалыч протянул руку назад, схватил карабин и рюкзак и сунул их под ноги.
- Каюр! К ноге! – рявкнул егерь, и пес послушно перебрался мне в ноги.
- Держись! – перекрикивая ветер и гром, прокричал мне Михалыч. –Сейчас начнется!
Начнется?! А разве еще не началось? Лодка неслась по волнам, которые с зубодробительным звуком били в днище. Молнии били уже беспрерывно, оглушительный гром заставлял меня вжимать голову в плечи. Я смотрел на творящееся вокруг буйство, и мне было очень-очень страшно. Вспышки молний выхватывали из темноты оскаленное в злой усмешке лицо Михалыча, его всклокоченную бороду и бешеные глаза. Лодка то взлетала к самому небу, то ухала вниз, вода захлестывала ветровое стекло. В дополнение ко всему хлынул ливень, да такой, что нельзя было различить свою вытянутую руку.
- Ну как, Димка Гроза лещей, страшно? – Михалыч посмотрел на меня. –
А ты не боись! Нельзя бояться, когда страшно. Страх обессиливает.
Я слушал Михалыча, до побелевших костяшек вцепившись в борт и пытаясь разглядеть берег.
- Дядь Серёж! А где берег?!
- Там! – он махнул рукой вперед.
- Откуда вы знаете? Не видно же ничего?
- Чувствую! Не бойся, Димка!
- А мы не потонем?
- Эта лодочка и не такие шторма видела!
Мы оба насквозь промокли, но я не чувствовал холода, только страх и какой-то непонятный восторг от этой огромной бури, в которую мы угодили. Это же надо, какая силища! И каким страшным может быть Озеро.
- Озеро, когда злится, становится как разъяренный медведь! Не удержишь и не убежишь, можно только смотреть и сопротивляться до последнего. Я видел, как медведи дерутся. Страшная у них сила! Они друг друга рвут не жалея, не раздумывая. А вот у маралов совсем по-другому. Они благородно сражаются, не добивают противника. Ну, оно и понятно, медведь хищник, ярость у него в крови. А маралы травоядные, нет у них жажды крови.
- А Озеро какое? Хищное?
- Нет, Димка – захохотал Михалыч, и в этот момент молния ударила в гору впереди, и там тут же занялся пожар. Раскат грома ударил прямо над нами, все внутри меня вздрогнуло от этого удара, сердце забилось с бешеной скоростью. Михалыч и внимания не обратил, прокричал радостно:
- Вон он, берег! Видишь? Теперь у нас и маяк есть!
Мы вошли в залив, здесь волны были поменьше, вся ярость Озера осталась за спиной, и мне стало не так страшно. Я даже обрадовался про себя, но, как оказалось, рано. Что-то изменилось вокруг, и я не сразу понял, что именно. А когда понял, сердце ухнуло в пятки. Мотор. Его больше не было слышно. Михалыч бросился назад, принялся дергать веревку, но все было бесполезно – мотор молчал. Михалыч покопался в кармане, достал гаечный ключ и принялся быстро скручивать гайки. Волна в заливе хоть и была поменьше, чем в Озере, но лодку болтало так, что я боялся, как бы Михалыч не выпал за борт.
Сняв крышку, Михалыч посветил внутрь двигателя тусклым фонариком, зло сплюнул и принялся прикручивать крышку на место.
- В темноте ничего не сделаю. Утром на берегу разберем, просушим и заведем.
- А как мы теперь до берега?
- На веслах, Димка. Теперь уже не так далеко, километр, наверное.
Михалыч покопался возле борта и достал два больших весла, ловко прикрутил их к уключинам, поплевал на ладони, уселся спиной к носу лодки и принялся грести. Он считал про себя «Р-раз…два…р-раз….два», раскачиваясь как маятник вперед-назад. Я не знал, чем ему помочь, и принялся распевать.
- Правильно, Димка! – весело крикнул Михалыч. – Нам песня и строить, и жить помогает.
- А что лучше петь?
- Все, что знаешь, пой! Где-то и я подпою, а где-то и штормяга подтянет.
Буря и не думала успокаиваться. Вокруг сверкало, гремело, завывало и лило как из ведра, волны словно бы стали злее, но Михалыч не унывал. Как заведенный работал он веслами и во все горло пел то «Арлекино», то «Вальс Бостон», то «Мороз, мороз». Странное это было зрелище. Ночь, буря, двое в лодке изо всех сил горланят песни, пытаясь вырваться из злых объятий шторма. Но нам было все равно. Тем более что нас никто не видел, а мне песни помогали заглушить страх, который уже вовсю гладил меня ледяными пальцами по спине. Михалыч все греб и греб, а берег оставался все таким же далеким.
- Дядь Сереж, может, я погребу?
- Может. Потом. Пой лучше погромче – сказал он с расстановкой…
Я не знаю, сколько прошло времени, я сорвал горло и спел все известные мне песни дважды, а Михалыч все греб. Какая невероятная сила у него, а с виду и не скажешь. Вдруг меня осенило, что как раз поэтому он и живет на Озере так долго. Он такой же сильный, как и оно! Я хотел сказать Михалычу о своей догадке, но в этот миг лодка заскрипела дном по прибрежной гальке. Михалыч обессилено отпустил весла, посмотрел на меня и сказал бесцветным голосом:
- А ты сомневался.
- Я не сомневался, не сомневался! – зачастил я, спешно отвязываясь. – Просто было очень страшно.
- Зато теперь ты настоящий юнга, такой шторм пройти не шутка.
- Да я-то чего? Я же ничем не помог даже.
- Помог, Димка.
Я, наконец, отвязался, выскочил на берег и потянул лодку за веревку, силясь втянуть ее подальше, а бьющиеся в берег волны мне в этом помогали. Каюр тоже выскочил на берег и теперь радостно прыгал вокруг меня. Какое же счастье стоять на твердом надежном берегу! Михалыч выбрался из лодки, одним рывком затянул ее на гальку, с усилием воткнул привязанный к причальной веревке штырь в землю и полез в носовую банку. Покопался там пару минут повернул ко мне улыбающееся лицо:
- Спальники сухие. Живем!
Сил у нас хватило только на то, чтобы выбрать место посуше под огромными елками, расстелить на земле дождевики, бросить на них толстые ватные спальники и развести едко дымящий костер. Мы сняли с себя промокшую насквозь одежду и развесили вокруг костра. Мой рюкзак лежал в носовой банке, и лежавшие в нем мои вещи не вымокли. Я с огромным удовольствием переоделся в сухое и залез в спальник. Михалычу повезло меньше, и ему пришлось лезть в свой мешок в чем мать родила. Надеюсь, он не замерзнет. Больше я ни о чем подумать не успел…
Продолжение следует
Поддержать автора можно здесь