Деревня та звалась Прохоровкой, а страсть эта приключилась давным-давно, до революции еще. В этой деревне жил Григорий, хоть и молодой был, а Гришкой никто не кликал, даже, когда он мальцом бесштанным бегал. Красив был Григорий, так, что девки на вечёрках обмирали, надеялись, что подарит он им завернутый в утиральный платочек пряник. Выбрал бы, значит. Поубивать были готовы друг друга за Григория.
Ну так был он статен, да высок, притолоки дверные мог лбом сшибить, таким большим мать народила. Глаза сверкучие, черные, брови соболиные, кудри смоляные куделью вились – густые да блестящие, как шерсть у вороного жеребца, которого хозяин любит. А лицом белый и румянец нежный на скулах, не у всякой девушки румянец такой, как небушко на заре розовел.
И не гуливый был, вина не пил, в руках любая работа горела. И охотником был знатным, говорили, что сам хозяин леса, медведушко от него бежал. Но никто из деревенских мужиков на охоту с ним не ходили, уж больно лютый был Григорий. Берлоги медвежьи поднимал и зараз перебивал всех, и медведицу, и медвежаток малых и пестунов-подростков.
А в ту зиму и вовсе разухабился. Спрашивал его староста, что, мол, он решил в лесу всех медведей извести? – Свататься буду, - ответил Григорий, - хочу, чтобы все мои дружки со мной в медвежьих шубах пошли. – Свят-свят-свят, - закрестился староста, - отступись, Григорий, неровен час лешак прогневается, не будет тогда ни зайцев, ни тетеревов, ни грибов, ни ягод – всех уведет…
Только рассмеялся Григорий. – А кто ж тебе шубы то сошьет? – не унимался староста. – Да сыщется умелец, не боись. – Ответил парень. – Вона, к Баранихе племяш приехал, говорят, что знатный скорняк. – Быть лиху, сказал староста, - лопатками чую, спиной. – Только рукой махнул Григорий. – А невесту то у кого сватать станешь? – У Ефимовны, - сказал Григорий, да прочь пошел.
А у Ефимовны две дочери было. Старшая, куда, как нехороша, приземистая, как макитра, лицом рябая, но фигурой вышла, бедрами широкая, а плечами узкая, такие говорят ребятишек рожают, как пирожки пекут. А младшая была облика ангельского, коса льняная до пят, а глаза синие, как снег на морозе. Ликом белая, как облако в вёдренную погоду, гибкая, как красноталовая хворостинка. Но ведь хроменькая была, мать в младенчестве уронила и зашибла. Да еще и жили куда, как небогато. Даже подённую работу справляли у соседей богатых.
Оказалось, на младшую Григорий глаз положил, Ольгушкой ее звали. Как сграбастал ее Григорий за плечи у колодца, не стесняясь ни баб, ни девок, как впился поцелуем ей в губы. – Жди, - сказал, - свататься к тебе придем, с маткой моей, да дружками. Сомлела Ольгушка. Только Григорий отошел, ноги у ней подогнулись, и она в беспамятстве так на землю и грохнулась.
Старшая ее сеструшка отговаривать принялась. – Не ходи за него, лютый он, безжалостный. Когда охотничает, да медведя возьмет, с живого шкуру спускает. Говорит, что мех тогда живой остается. Жесточь, а не мужик, даром, что на лицо красивый. Откажи ему, Ольгушка! Мучитель он!
- Да ты завидуешь мне, - закричала Ольга, - не на тебя позарился, вот и брешешь! Я не то, что за Григория пойду, на коленях поползу, коли свататься придет. Жизни мне без него нет! – Заплакала сестра, но видит, что не докричаться, любовная страсть сестренке глаза застила. – Ох, беда, ох, несчасте, - зарыдала она, - Богу молиться стану, чтобы ты с душегубом жизнь свою в землю не затолочила…
Пришел Григорий к скорняку, шкуры на снег вывалил. – Шей, - говорит, - да смотри, чтобы шубы богатые вышли, заплачу, сколько скажешь. Все медведи живьем со шкурами попрощались, живой мех-то… - А сам смотрит, волос у скорняка на башке странный, на самой середине лба белая прядь седая, хоть и молодой, Григорию ровесник. - Не сумлевайся, - сказал скорняк, - такие шубы сделаю, что до нынешней поры никто и не видал. Плати половину вперед. - Кинул скорняку полный кошель Григорий, да и пошел себе.
Наступил день сватовства. Пришел Григорий с дружками к скорняку и вынес он шубы. А они, аж светятся, такие ровные, да гладкие. Мех прочесанный, шерстинка к шерстинке. Легкие, что твое пёрышко. – Ох, ты и мастер, - протянул Григорий. – Держи плату, заслужил! – Благодарствуй, - сказал скорняк, - кошель на лету поймал, да в избу ушел.
И вот понеслись две тройки к дому Ефимовны. Мать Григория с караваем, сваха, сам жених, да дружки его. Все в медвежьи шубы одеты. Григорий и говорит, - как позовут нас в хату, шубы на снег скидавайте, чтобы все залихватски вышло! – Погоготали парни, да признали, что сватовство, как картина пройдет. Пообещали Григорию, что так и сделают.
Закатились тройки к Ефимовне во двор, она на крыльцо выбежала, духа не переведет. Сзади Ольгушка волнуется, аж губы трясутся. А из окна старшая сеструха выглядывает, да слезы утирает.
Вылезли из саней мать Григория, да сваха. Поклонились низко, - у вас товар, а у нас – купец. На вашу гагарочку наш гусь. На загляденье будет парочка – гусь, да гагарочка!
Ефимовна дверь распахнула и говорит, - заходите, сваты дорогие и жениху дорожку протопчите. Как и договор был, Григорий, да дружки его медвежьи шубы с плеч сдернули, да на снег кинули. Никто сразу не понял, что случилось то. Крик пошел большой, а снег на ефимовском дворе покраснел, как будто свиней зарезали. Шубы то вместе с кожей скинулись. И забились на снегу Григорий с дружками. Криком кричат, а кровушка так и льется. Пока бабы поняли, что случилось, затихли уж парни, кровью изошли. Ольгушка онемела и больше до смерти ни одного словечка не сказала.
Вот, какие шубы то были. Помёрли Григорий с дружками без кожи то в страшных мучениях. Всполохнулась вся Прохоровка, а толку то. Побежали к Баранихе, а она говорит, - не приезжал ко мне племяш, да и не скорняк он! Кинулись к околице по следам, а они в лес ведут. И за околицей, человечьи следы в медвежьи превратились. Потом охотники рассказывали, что, как только кто жестоко себя поведет или дичи набить захочет больше, чем надо, выходит к ним огромный медведь, встает на задние лапы и ревёт страшно. А у медведя на лбу пятно белое-белое, как зимний снег…