Номен Нескио "Бетельгейзе" (военный приключенческий роман в 2-х частях).
- Господин адмирал…! Сэр, радио…, «Термит» …, текст открытый…, сообщает…, это «Chattanooga» …, торпедная атака подводной лодки! Сигнал бедствия! Повреждения…, транспорт горит!
- Они сошли с ума. Какой может быть сигнал бедствия? Рядом могут быть японцы…, - заорал в негодовании Боллард и, обратившись к старпому, спросил, - Мистер Реджис, сколько людей на «Chattanooga»?
- Экипаж…, плюс больные и раненые.
- Какие ещё больные? - в изумлении произнёс адмирал, - На войне есть только раненые и убитые!
В его понимании, солдат на войне может быть или ранен, или убит. Других болезней просто не может существовать, когда идут боевые действия.
Старпом ответил:
- Малярия, тропическая лихорадка, оспа…. Разные…. Всего около сотни человек не считая команды. Там, в трюме, большой гниющий сгусток человеческих тел. Я присутствовал при погрузке, мне было страшно смотреть, сэр. Эти солдаты… и это наши солдаты…. Совсем недавно ещё полные сил, улыбающиеся молодые парни…. Нестерпимый запах по всему пирсу, грязные бинты. Они около месяца ждали транспорт. Я даже не знаю, довезёт ли «Chattanooga» хотя бы половину.
Боллард брезгливо сморщился и произнёс:
- Ладно, хватит тут…. Хватит причитать как монашка и лить крокодильи слёзы. Война пахнет, не так как пишут в романах. Мои предки воюют всю жизнь, и я вообще не понимаю, каким образом мои праматери ещё умудрялись беременеть и давать потомство. А эти…, они солдаты, идёт война и, как известно, на войне солдаты могут погибнуть, ну или умереть от ран, но никак не от поноса. И давайте- ка закончим на этом.
Боллард снова достал платок и вытер шею и лоб.
- Мистер Реджис, ещё три узла. Мы должны успеть и спасти их!
- Но сэр…. Наша скорость….
- Три узла…, увеличить скорость на три узла, мистер «Непонятливая монашка» …, - прорычал Боллард, и тут же обратился к вахтенному офицеру, - Пригласите сюда мистера Алистера.
Минут через пять, перед адмиралом предстал полковник Алистер. Стараясь придать своему лицу добродушие и сожаление, как у священника на исповеди, Боллард похлопал по плечу командира и произнёс:
- Мне нужны твои парни, Джеймс. «Chattanooga» атакована подводной лодкой. Что скажешь?
Глаза полковника округлились:
- Как такое может быть?
Боллард вздохнул и покачал головой:
- Может, как видишь.
- Но моя пара только что оттуда. Они совершили облёт и вернулись, доложив, что наши корабли идут в полной безопасности и им ничто не угрожает.
- Обстановка изменилась, мистер Алистер и теперь там ад. Подними звено и пусть они найдут негодяя, который сейчас топит моих мальчиков! Иди, Джеймс и принеси Америке отрубленный хвост этого шакала!
Боллард удивил своих офицеров неожиданно тёплым отношением к Алистеру, и вот это выражение о мальчиках, было слышать из уст адмирала, непривычно. Родительские чувства были незнакомы этому нелюдимому человеку, не было у него ни семьи, ни даже женщины, которая бы ждала его из военного похода. Возвращаясь на базу, после официальной части, он как-то сразу растворялся среди встречающих и матросов, так вовсе и не было его никогда.
Через десять минут один за другим с палубы авианосца поднялся палубный бомбардировщик «Дуглас» в сопровождении штурмовика и двух истребителей F- 9.
- Чёрт знает что! Прости, Господи…, - подумал про себя адмирал, заметив на фюзеляже штурмовика изображение красного чёртика с трезубцем в руках, на остриях которого удобно расположилась длинноногая белокурая девушка с томным взглядом в пляжном костюме.
Сверкнув на солнце звёздными крыльями, вскоре растаяли в небе, отправившись на восток. Взглянув на хронометр, адмирал провожал их взглядом, про себя перечисляя бортовые номера:
- Тройка, семёрка, где-то я уже слышал такое сочетание…. Тройка, семёрка, пятнашка и двойка. Ну, с Богом, ребятки! У вас всё получится! Я знаю….
Самолёты скрылись. Прошло ещё около пятнадцати минут, как ворвавшийся на мостик с перекошенным лицом радист, задыхаясь, доложил:
- Господин вице- адмирал…, сэр. Японские самолёты…!!!
Боллард медленно повернул голову и тихо спросил:
- Где?
- Радио с «Sea Hawk»! Они вступили в бой! Наш транспорт и корвет атаковали японские самолёты, «Chattanooga» горит и тонет…. Они засекли лодку, координаты…. Сэр…?
Он посмотрел вперёд на океан, и его лицо превратилось в маску, где не мог дрогнуть уже ни один мускул.
- Сэр…? Господин вице- адмирал…, с вами всё в порядке? - забеспокоился старший помощник Риджес.
Адмирал, не произнеся ни слова в ответ, сделал несколько шагов сначала в сторону, потом вперёд, кажется, он совершенно не контролировал свои движения. Было такое впечатление, что к его ногам были привязаны палки. Ноги абсолютно не гнулись в коленях. Адмирал качнулся и упал руками на доску приборов авианосца. Фуражка слетела с головы и, прокатившись по приборной доске, слетела на пол. Стоявший рядом старпом подхватил его, не дав свалиться вниз. Кто-то из матросов быстро убежал за доктором. Адмирала осторожно усадили на поданный стул. Он был похож на мертвеца. Абсолютно белое лицо, остекленевший взгляд и лишь иногда можно было заметить, что он дышит. Вздох, потом долгая пауза и выдох и опять пауза. Казалось, что спазмы сильно затрудняли деятельность лёгких. Прибывший корабельный доктор с трудом отыскал пульс на худой руке адмирала, и через минуту мистера Болларда осторожно отнесли в его каюту, приставив к нему дежурного фельдшера, пока в лазарете собрался немногочисленный консилиум. Адмирал оставался лежать неподвижно, так же уставившись в потолок, слегка приоткрыв рот, из уголка которого на подушку стекала струйка слюны. Фельдшер заботливо промакивал лицо салфеткой. Адмирал был безучастен к действиям. Медик тихо поднялся со стула и, пройдя по капитанской каюте, прикрыл иллюминатор, что бы внешние звуки не тревожили больного. Потом взял со стола фуражку, провёл по ней несколько раз рукой и осторожно повесил на крючок. Стараясь не производить какого- либо шума, он подошёл к кровати и некоторое время пристально вглядывался в лицо Болларда. Его спокойствие насторожило фельдшера. Он достал небольшое зеркало, и поднёс его ко рту адмирала. Оно не запотевало. Пульс не прощупывался, и под пальцами медика не билась яремная вена. Фельдшер тяжело вздохнул и, закрыв ладонью глаза адмирала, на которых ещё светились живым светом крупные капли слёз, осторожно вышел из каюты. Боллард умер. Скончался от обильного кровоизлияния в мозг.
Его война кончилась, а может именно так, как он хотел. На своём боевом корабле, в океане, при выполнении боевой задачи, ну а в бою это случилось или нет, уже не имеет никакого значения.
Мой адмирал из категории людей, которые панически боятся своего одинокого дома, но при этом старательно скрывая подобное чувство страха. Демонстрируя окружающим, что им не ведома такая реакция организма как страх. Адмирал Боллард ненавидел свою квартиру, куда просто был вынужден возвращаться между походами и с первых же минут пребывания, подолгу неподвижно сидя в кресле, он прислушивался к шагам за дверями, напрягаясь всем телом, когда вдруг хлопала парадная дверь, и кто-то очень быстро поднимался по лестнице. Надеясь, что это вестовой спешит к нему с поручением, после чего ему надлежит немедленно явиться в штаб и, получив задание, готовиться выйти в океан. Это были его моменты счастья. И лишь обстоятельства заставляют его вернуться в ненавистный дом, но лишь для того, что бы очень быстро собрать вещи и покинуть его, даже не обернувшись, не простившись, да хоть со стенами, ни когда не слышавшими детского смеха или восторгов гостей на какой-нибудь дружеской вечеринке.
А дом простит, он поймёт и смирится со своей судьбой, что достался ему вот такой нелюдимый хозяин, и будет снова вздыхать стенами и ждать…, ждать его из похода, лишь от того, что больше некому это делать. А в нашем случае, ему даже не придётся проводить в последний путь своего постояльца. Лишь распахнутся однажды двери, впустив суровых военных, которые явились после кончины адмирала, чтобы осмотреть помещение в поисках важных бумаг. Война, что уж тут скажешь. Что предстанет перед ними? Плотные, постоянно задёрнутые шторы, аккуратная постель закоренелого холостяка с прикроватной тумбой и безупречно сложенной чистой пижамой, набор посуды для одной персоны, стакан в подстаканнике, кухонный стол, пара гантелей в углу и парадный китель с боевыми наградами в шкафу, со сменной одеждой и бельём. Простенький письменный стол с настольной лампой, с вазой аккуратно отточенных карандашей, стопкой письменной бумаги и нескольких конвертов, пишущая машинка и альбом с несколькими фотографиями. Ничего такого, что бы говорило о каких-либо пристрастиях адмирала, разве, что небольшая, но дорогая бутылка виски и большой стакан, с наклейкой. Всё говорило о том, что его ни разу не использовали, и для какого случая предназначался алкоголь, было так же не понятно. Идеальный, не нарушаемый порядок. Печальная и торжественная картина, говорившая об одиночестве хозяина.
А потом военные уйдут, осторожно захлопнув дверь, так, словно боясь гнева уже мёртвого хозяина, не любившего каких-либо вторжений в его жизнь. Ну а дом, окнами проводит их и, поплакав дождиком…, прощаясь, отпечатается на оконном стекле прилипшим листом с дерева, словно маленькой ладошкой. И будет сожалеть…, сожалеть, о своей одинокой кирпичной судьбе и всё ещё надеяться, что скоро оживёт уже другими жильцами, укрывая их от ненастной погоды, а когда все уснут, задаваясь вопросом, от чего так несправедлив к нему был прежний хозяин.
Прощайте, мистер Боллард.
***
Пять самолётов ВВС японской императорской армии неожиданно свалились с неба. Вихрем, пронёсшись над двумя американскими кораблями, они ушли на боевой разворот и тут же разделились на группы. Два из них пошли на тонущий транспорт «Chattanooga» остальные три стали заходить на эсминец. Одна из двух торпед, выпущенных с «Бетельгейзе» угодила в кормовую часть спасателя, лишив его рулей управления. Трюмное помещение стало быстро заполняться забортной водой. Судно горело и медленно, но безостановочно заваливалось на корму. Используя кран- балки, экипаж старался спустить на воду шлюпки, чтобы попытаться эвакуировать раненых, тем не менее, ожидая повторной атаки подводной лодки. Радист «Chattanooga» послал сигнал бедствия, но по иронии судьбы, первыми на него «откликнулись» самолёты с японского авианосца «Хийо». Два из пяти прилетевших, словно стервятники в поисках добычи теперь заходили для атаки. Приблизившись, они стали расстреливать из пулемётов людей на палубе спасателя. Пули крупнокалиберных пулемётов рвали тела бегающих, просто лежащих, ползущих людей, матросов экипажа и раненых, которым удалось выбраться из трюма корабля. Несколько матросов, заняв места палубной турели стали стрелять в ответ, пытаясь отразить воздушную атаку. Пламя пожара, охватившее корму, перекидывалось дальше по палубе и трюму. Тем раненым, кому не удалось выбраться на верхнюю палубу из грузовых отсеков, задыхались от едкого дыма, беспощадно проникающего через переборки и вентиляционные шахты.
При погрузке, больные и раненые были размещены в разные отсеки. Тот, что поменьше, располагавшийся ближе к корме был заполнен больными с различными инфекциями, отсек под палубой, иначе выражаясь морским термином - ахтерпик (кормовое трюмное помещение), переоборудованный под перевозку людей. Твиндек из двух отсеков был отдан раненым. В первый поместили офицеров, где кроме раненых были и офицеры, отправляющиеся по другой надобности на континент, а второй заполнили солдаты и матросы. Несколько солдат разместились на палубе корабля, не желая делить соседство с ранеными.
После попадания торпеды кормовая часть корабля загорелась. Гребной вал разлетелся, и огромный кусок металла распорол днище трюма с больными, убив и покалечив несколько человек на глазах остальных. Началась невообразимая паника. Кровь заливала гладкое дно трюма, и метавшиеся в безумии падали в неё. Огонь быстро распространялся по кораблю, охватив ахтерпик снаружи. Эти гниющие люди с чёрными лицами, изуродованные проказой, покрытыми ужасными волдырями, так как климат тех мест, где им пришлось побывать, совершенно не способствовал заживлению даже самой незначительной раны, оказались заложниками гибнущего корабля. Который, ещё недавно был их спасителем, тщетно пытаясь открыть переходные двери, заклиненные согнутой кривольерой после удара торпеды. Два человека взобрались по вертикальному трапу в надежде открыть верхние люки грузового отсека, но без посторонней помощи с верхней палубы сделать это было совершенно невозможно. Металлическая обшивка трюма быстро нагрелась до нестерпимой температуры, превратившись в адскую сковородку. Сначала, зашипела кровь, распространяя и без того ужасный запах, а после эти несчастные буквально поджаривались на медленном огне. К гулу пламени добавился истошный человеческий вой, но в панике о них, кажется, просто забыли. Ужасная какофония звуков сопровождает гибель корабля. Крики людей, треск разрушаемого корпуса. Заполняемая корму вода уже не могла потушить беснующееся пламя.
Вот…, и пойди…, и разбери, кто, где и о чём там кричит.
Новый заход японской «двойки» штурмовиков, и снова, словно градом по палубе забарабанили пули. Дифферент на корму увеличивался и матросы, стреляющие из турели, вынуждены были держаться за различные конструкции, чтобы не покатиться вниз, к корме «Chattanooga». Положение осложнялось тем, что стало невозможным поднять ствол орудия на нужную высоту для прицеливания и ведения эффективной стрельбы по самолётам противника. Поймать же цели на подходе к судну мешала рулевая рубка. Матросы и офицеры стреляли по самолётам из стрелкового оружия, наверно более от бессилия что-либо сделать ещё. Корабль и люди исчерпали возможность защищаться. В отчаянии какой-то раненый солдат, отбросив костыли, схватил с палубы ещё горячую гильзу и что есть силы, кинул в приближающийся самолёт. Он не удержался на одной ноге и упал на палубу, и словно в ответ выстрелами штурмовика, его лежащее тело словно разрезало от головы до пояса длинной очередью.
Пройдя над палубой корабля, самолёты не ушли в одну сторону, как делали это прежде, а синхронно разошлись в разные стороны. И снова заход, но теперь на огромной скорости приближалась уже одна машина. Поравнявшись с рубкой, лётчик сбросил бомбы. Взрыв. Появившийся второй самолёт «разгрузился» над палубой ближе к носу. В разрыве смертельного груза и повалившем дыму исчезла турель, верхняя и средняя надстройки и все, кто ещё оставался в живых. Четвёртым взрывом отозвались топливные ёмкости. Транспорт стал похож на тонущую развороченную консервную банку, окутанную чёрным дымом. Спасаться там уже было не кому и некого. Ни один из команды или пассажиров не прыгнул за борт, ни один не оставил корабль пытаясь спасти. В воде оказывались или выброшенные взрывами, или уже мёртвые.
Шпангоуты кормовой части и середины уже не могли выдерживать нагрузки и повреждений, корабль стал разламываться, сильно заваливаясь и на левый борт.
***
Четыре самолёта неслись над океаном, отражаясь корпусами в чёрной воде.
- Внимание! «Кайман» вызывает «Плохиша», «Панду», «Нинью»!
Все позывные, вызываемые «Кайманом» отозвались.
- Да, сэр! Скучно стало? Решили поговорить, сэр?
- Мы не развлекаться идём, так что «Первый» запретил не то, что петь, а даже ковырять…, - рация замолчала.
Очевидно, «Кайман» подбирал, с каким участком тела, кроме первого, пришедшего на ум, можно производить заявленную операцию.
Наступила пауза, которой воспользовался «Нинья»:
- Ну и…, не стесняйтесь, сэр.
«Кайман» тут же продолжил:
-… в носу!
В эфире раздался смех.
- «Кайман», а это как посмотреть. А если нос расположен прямиком в заднице, то имея некоторую способность, можно достичь нирваны….
- Заткнись, «Нинья» …. Дым все видят?
- Да, командир.
- Это самураи наших долбят…. Через минуту поднимаемся до двух тысяч и расходимся, посмотрим сначала, что там к чему. «Нинья», твоя забота лодка. «Панда» со мной, «Плохишь» прикрывает этого умника, что бы он ни оказался прямиком своим носом в заднице Его величества Императора Японии, как там его…. Осматриваться каждые десять секунд. Так что, за работу, парни!
«Бетельгейзе» покачивалась на волнах, находясь в нескольких милях от места, где развивались драматические события с гибелью американского транспорта и атакой на корвет. Несколько человек находились на верхней рубке, внимательно всматриваясь в горизонт. Рейнгхард, не отрываясь, наблюдал за атакой японских штурмовиков на американские корабли. Оба противника были очень заняты друг другом, и лодка их уже не интересовала.
- Ещё самолёты! - крикнул смотрящий, указывая рукой на Юг.
Все, кто был на мостике, повернулись в указываемую сторону. На ясном небе, не затянутом дымом, ясно виднелись четыре точки, стремительно разрастаясь в размерах.
- Э-э-э…, да тут надолго и всё очень серьёзно! - сделал вывод Рейнгхард и быстро скомандовал, - По местам! Срочное погружение! Без нас разберутся!
Уже через полминуты корпус лодки задрожал, принимая тонны забортной воды, и субмарина исчезла, погрузившись в толщу воды оставив на поверхности лишь перископ. Через несколько минут над тем местом, где ещё недавно субмарина капитана Рейнгхарда покачивалась на волнах, пронеслись четыре американских самолёта и направились к объятому дымом транспортному судну «Chattanooga». Лётчик одного из самолётов более чем другие внимательно всматривался в поверхность океана, и ему показалось, что вдруг он увидел что-то похожее на гигантскую сигару, скрытую тёмной водой. Группа стала резко набирать высоту, помчавшись навстречу бесконечному небу.
Самолёты разделились и теперь неслись навстречу японцам, которые заходили для атаки на корвет.
- «Панда», твой левый, мой правый и смотри, ещё двое на разворот ушли! Идём на корвет, транспорту мы уже не поможем!
Увидев неожиданное появление американских самолётов, одна из японских машин чуть отвернула в сторону, уходя от пулемётных трасс и за секунду до этого, сброшенные бомбы легли сбоку от маневрирующего корвета. Один из зенитных расчётов корабля, мгновенно оценив обстановку, поймал в перекрестие нос самолёта и, используя близость, дал длинную очередь, распоров машину по всему фюзеляжу. Рванули топливные баки машины и уже через секунду, самолёт буквально развалился в воздухе от взрыва и почти вертикально, огромным пылающим клубком, с небольшим наклоном рухнул в океан. Гул ликования поднялся на палубе «Sea Hawk». Американская «двойка» пронеслась над корветом и немного покачала крыльями в знак приветствия всех, кто был на палубе. Матросы махали руками. Но скоро с неба свалилась очередная пара японцев и стала заходить для атаки абсолютно, ни обращая внимание на плотность огня с американского корабля.
«Кайман» и «Панда» стали разворачиваться, чтобы постараться зайти в хвост японским лётчикам. Оставшийся без пары одинокий самолёт, шёл на корвет уворачиваясь от огня корабельных зениток. Зайти на корабль с борта для торпедной атаки, у него не было ни времени, ни возможности, атаковать с кормы рискованно, можно было промахнуться. В полном отчаянии лётчик стал вести стрельбу из пушек, ранив и убив несколько матросов одного из орудийных расчётов. Корвет в очередной раз применил противолодочный манёвр, уйдя от постоянного курса следования и теперь, чтобы зайти на корабль для торпедной атаки, требовался больший угол разворота. Уйдя на довольно приличное расстояние, лётчик увидел два самолёта противника, но это были не те машины, с которыми они вступили в бой у корвета. Они заходили от солнца, с позиции более выгодной для них и уже через несколько секунд один из них оказался за спиной японского лётчика, расстреливая его из своих пушек. То, меняя высоту, то уходя вправо и влево, японский самолёт старался оторваться от противника, но все попытки были тщетны. Из-за дыма горящего транспорта вдалеке показался борт и надстройки корвета. Теперь это стало его целью. По фюзеляжу забили пули. Несколько из них попали в двигатель. Лётчик выжимал из машины всё, на что она была способна и теперь она горела, облизывая пламенем кабину. Преследователь заходил сверху и очередью перебил плоскость японской машины. До корвета оставалось около сотни метров. С горящего самолёта в океан нырнула огромная торпеда и что есть силы, оставляя пенящийся кильватерный след, вслед за самолётом, понеслась на обречённый корабль.
Те, кто успел заметить с рёвом приближающийся японский самолёт, в ужасе метнулись к противоположному борту и стали прыгать в воду. С кормы опять заходила японская «двойка», которую успешно преследовали «Кайман» и «Панда». Разгадав замысел своего товарища, обе машины резко отвернули от корабля. Сильный взрыв потряс, кажется, всё вокруг. Из американских лётчиков успел отвернуть лишь «Кайман», шедший слева от «Панды». Огненное облако поглотило американский самолёт, почти вертикально подбросив его вверх в невероятном штопоре, и он потерял управление. Через несколько секунд «Панда» свалилась в океан, обрубив свою плоскость о борт корвета и похоронив первых людей, прыгнувших за борт, пытавшихся спастись от атаки японского торпедоносца.
- «Аме»- «Аме»! - не унималась рация в кабине японского лётчика, с таким позывным означавшим «Дождь».
Он прекрасно слышал, что это его вызывает старший группы «Аники» (яп. Старший брат), но намеренно не отвечал, очевидно, всё для себя уже решив. Рация начинала действовать ему на нервы и он, вытащив пистолет, что есть силы, несколько раз ударил по ней рукояткой. Голос «Аники» стих. Той же рукой он сорвал с головы шлем, поверх которого была одета белая повязка с красным кругом, после выхватил из планшета карандаш и, вставив в зубы, закусил что было сил. Той же рукой он достал фотографию, где была изображена группа лётчиков, его товарищей из которых только он один был пока жив и смяв её, крепко зажал в кулаке.
- Рио, Сиичи, Тэкеши, Ютака! Рио, Сиичи, Тэкеши, Ютака!
Он, не переставая, скороговоркой, буквально захлёбываясь, повторял имена своих погибших товарищей. Шедший сзади американский штурмовик расстреливал его почти в упор.
- Мы скоро встретимся, совсем скоро! Я смогу…, у меня получится!
Лицо его было перекошено от ужаса. Лётчику уже хотелось, чтобы самолёт перестал слушаться рулей, и пустился на волю судьбы, но машина была всё ещё управляема. Сильная вибрация от горящего самолёта и биение сердца передавалась всему телу. Лежавший на коленях пистолет упал на пол. И, вот уже перед носом японского штурмовика появилась надстройка эсминца.
- Рио, Сиичи, Тэкеши, Ютака…! Да-а-а-а…! - сквозь крепко сжатые зубы и карандаш произнёс лётчик, подчиняясь лихорадочной тряске корпуса машины.
Сняв одну руку с руля управления, он перевёл «флажок» фиксатора штурвала вверх намертво заклинив рули и снова вцепился в устройство более для того, чтобы не поддаться соблазну и постараться выжить хоть каким-нибудь образом, пусть даже просто выпрыгнув из кабины. Парашюта у него не было. Ногой он пытался нащупать, где лежит оружие и, найдя его, поднял с пола кабины. Носом пошла кровь, он ещё сильней сжал зубами карандаш, от чего тот переломился пополам.
- А-а-а-а…!!!- закричал лётчик и приставил ствол к виску, но, тут же убрал его, вновь вцепившись в штурвал.
Он почувствовал, что самолёт стал крениться влево, лишившись части крыла, и больше всего боялся, что бы машина ни свалилась в штопор раньше времени, когда он достигнет корабля.
- Не-е-е-ет…! Не-е-ельзя-а-а-а…! - кричал сам себе «Аме», стараясь не смотреть на пистолет, фиксируя свой взгляд на стремительно приближающийся корпус эсминца.
Когда до рубки американского корабля оставались несколько сотен метров, «Аме», откинул «фонарь», и, воздев руки к небу, прокричал:
- Да-а-а…!!!
В одной руке, всё ещё держа пистолет, он начал стрелять в небо, пока не расстрелял всю обойму, а в другой смятый фотографический снимок. В кабину ворвался свежий воздух, смешанный с огнём двигателя и дымом, заглушая звуки выстрелов и крик лётчика.
- Рио, Сиичи…!
Японский торпедоносец B6N1 «Тензан» поднявшийся в то утро с авианосца «Хийо» на полном ходу врезался в верхнюю палубную надстройку американского корвета, превратив в прах и ад ходовую рубку. Несмотря на свою тяжесть, от удара, корабль накренился, на несколько метров обнажив корпус ниже ватерлинии, а уже через несколько секунд, содрогнулся от попадания торпеды, сброшенной этим же лётчиком, с креном в противоположную сторону. Взрыв и пожар буквально смёл с палубы людей и пролетавший над кораблём самолёт с позывным «Панда».
И надо же случиться такому, что именно японский лётчик, своим тараном и «спас» эсминец от мгновенной смерти, уготовив ему долгую мучительную гибель. Достигшая корабля торпеда, лишь немного задела киль накренившегося судна, но всё, же разорвалась более в толще океанской воды, тем не менее, беспощадно разорвав корпус эсминца там, где находились днищевые нефтяные отсеки, что возле котельного отделения. Топливо загорелось и стало стремительно вытекать, заполняя поверхность океана бушующим пламенем. Все, кто пытался спастись от пожара на верхней палубе и, прыгнув в океан, теперь оказывались опять в огне, но уже более беспощадном и масштабном. Люди, погружённые в нефть, были обречены. Она не смывалась водой, и сбить её руками было так же невозможно. Стремительно растекаясь по поверхности, огненное море достигало даже тех, кто оказался одними из первых в воде после падения самолёта. Но, ни отчаянные попытки покинуть опасное место, старательно гребя руками, ни краткосрочный уход на глубину, ни что не могло спасти этих несчастных. Многочисленные ещё живые факелы истошно вопили, срывая до хрипоты свои глотки, махали руками и вскоре, не в силах бороться со стихией, замирали горящими трупами, распластанными на поверхности воды. Огонь пожирал тех, кто когда-то были матросами. К запаху от горения примешивался смрад жареной плоти и волос. Смерть буквально хохотала и бесновалась. Ужасный скрежет корабля, заваливающегося на бок, заполняемого океанской водой, дополнял общую картину апокалипсиса местного масштаба. Чудовищное давление разрывало его нутро, ломая переборки.
Труба эсминца, как невероятных размеров пушка, вдруг выплюнула чудовищный клубок пламени и густого белого дыма, и в ту же секунду раздался взрыв, потом ещё и ещё. Вода достигла котельного отделения и разгорячённые котлы, не выдержав, стали рваться, как ножом распарывая клёпаный корпус корабля, превратившегося в огромную раскалённую печь, на которой горели, и плавились одежда и подошвы ботинок людей, лежащих на палубе. Плавилось и горело всё, что имело хоть какую-нибудь атомную структуру, даже воздух, кажется, был осязаем, превратившись в марево. Оставшиеся в живых ещё куда-то бежали, лезли на мачты, надеясь хоть как-то выжить или ещё немного оттянуть тот момент, когда им придётся покинуть этот мир. Достигнув края палубы, с надеждой вглядывались в горящий океан, пытаясь найти сколько-нибудь безопасный островок посреди бушующего пламени. А потом падали и падали, задохнувшиеся в дыму, смертельно раненые рухнувшими конструкциями или подобно шрапнели вылетающими из рвущегося корпуса стальными клёпками. Уже никто, никого не спасал, не оказывал помощь. Безумие царило на гибнущем корабле, превратившемся в братскую могилу, сделав всё, чтобы унести с собой в океан свой экипаж и уже не расставаться с ним никогда.
***
- Та-а-ак…, парни…, возьмите себя в руки…. Осмотреться! «Панду» уже не вернуть.
Дым от горящего корвета и транспорта закрывал некоторые участки океана. Три самолёта американских ВВС собрались в небольшое звено и, делая невероятно большой круг, снова заходили на пылающий корвет.
- Это «Кайман» …, Кх-х-х…. Ну, и кто что видит?
Первым ответил «Нинья»:
- У меня вроде чисто.
- Я тоже никого не вижу, - отозвался «Плохишь».
И снова «Кайман»:
- Не могут они уйти! Это же психи, у них каждый вылет в один конец.
- А лодка? Как мы будем её искать? - не унимался «Нинья», - Без корвета нам её не найти, только топливо сожжем. А то ещё, чего доброго, на группу выйдет и потопит флагман.
- Потопить флагман не так просто. Только сумасшедший может решиться атаковать авианосец с таким прикрытием. Да его засекут прежде, чем он встанет на боевой курс для атаки.
Кабина стрелка бомбардировщика ожила.
- Сэр, нас атакуют, с хвоста…, двое!
- Спокойно, Линдон, работай…, нас не бросят, - постарался успокоить стрелка командир, - «Плохишь», ты где, прикрывай меня, твою мать…. «Кайман», «Кайман», это «Нинья», у меня атака на борт!
По фюзеляжу и плоскостям бомбардировщика забили пули из пушек японских самолётов. Они с рёвом пронеслись над менее быстроходным бомбардировщиком. Стрелок замолчал.
- Линдон, ты чего молчишь?
- Сэр, кабина не двигается, заклинило механизм или перебили его. Я у них сейчас как на тарелке….
Рация наперебой стала звучать разными голосами.
- «Нинья», это «Плохишь», один мой…! Почти веду его….
- «Нинья», это «Кайман», сориентируй, куда второй делся?
Самолёт японского лётчика с позывным «Аники» пролетев над «Ниньей» резко пошёл вверх, и стал набирать высоту. Достигнув предела, лётчик попытался сделать манёвр, называемый «мёртвой петлёй», едва не свалившись в «штопор». Но каким-то чудом ему удалось удержать машину, втопив в панель ручку акселератора, и теперь, словно по невидимой воздушной горке он нёсся вниз. «Аники» был доволен, он гордился собой, лишь немного сожалел, о том, что никто не оценил его умение управлять самолётом. От чудовищной перегрузки у него лопнули барабанные перепонки, и кровь струйками стекала на шею из ушей. От вибрации наушников он чувствовал, что кто-то его вызывает по рации.
- Это «Аники» …, не уходи один, слышишь меня…, один не уходи, забери кого-нибудь с собой! Это приказ! Мы сделали всё что смогли….
Шедший на перехват американский самолёт стал стрелять в «Аники».
- Сэр, он сверху, идёт прямо на нас, что мне делать? Я не могу стрелять в него, - закричал стрелок.
Он открыл кабину и, достав пистолет, стал стрелять в кабину японского лётчика. По мере приближения самолёта, глаза Линдона расширялись от ужаса. Он бросил пистолет и стал расстёгивать ремни, удерживающие его в кресле. Замки щёлкнули.
«Нинья» резко завалился на правый бок, уходя в пикирование на полукруг, стараясь уйти от столкновения с японским самолётом. Стрелка вышвырнуло из самолётной «башенки» и он, ударившись лицом о фюзеляж, повис на парашютных ремнях, зацепившись ими за пулемёт. От движения бомбардировщика его тело то повисало в воздухе, то с силой ударялось о корпус самолёта.
- Сэр,- закричал штурман бомбардировщика, увидев, в каком положении находится его товарищ,- Там за бортом наш стрелок, Линдон….
- Как за бортом…? - спросил: «Нинья», оглядываясь через плечо, чтобы рассмотреть стрелка, - Что он там делает?
- Не знаю, сэр…, болтается на парашютных ремнях. Очевидно, его выбросило из кабины.
- Линдон, твою мать а…, что ты там делаешь? - заорал в ларингофон командир, - Разве я разрешал покидать самолёт? Отцепляйся, придурок и проваливай….
- «Нинья», уходи, этот псих идёт прямо на тебя, - врезался в переговоры командира бомбардировщика «Плохишь», - Как слышишь меня, «Нинья»? Я пустой, мне нечем больше стрелять. Уходи…, уходи, слышишь меня….
Единственное и последнее что увидел Линдон, открыв глаза, на залитом кровью лице, это перекошенное лицо японского лётчика, но кажется, что он смеялся, выставив свои белоснежные зубы на смуглом лице. Его самолёт был совсем рядом, так словно они стояли на аэродроме крыло к крылу, или как на авианосце, кабина к кабине.
- Господи…!
От автора.
А интересно, обратившись к Создателю в свой последний час, о чём хотел попросить этот Линдон? Может быть о том, что бы Он чудесным образом отцепил его от самолёта, или, что бы японский лётчик отвернул в сторону? А то и вовсе был поражён божественными молниями. Потому как в этой войне Линдон прав, а «Аники», злодей, и, без всякого сомнения, заслуживающий кары. Уж не узнает никто о мыслях несчастного стрелка. Да и вряд ли что-то мог загадать или попросить этот человек за секунды…, за секунду….
Поминая притчу о том, как один человек встретился с Богом и, увидев перед собой Создателя, произнёс:
- Господь мой, от всех людей прошу тебя, прекрати войну. Ты можешь это сделать!
На что Он ответил:
- И ты можешь это сделать. Так иди и расскажи об этом….
Но только вспыхнули для Линдона ярким светом открывающиеся врата. Где он был в окружении своих боевых товарищей и других людей. Иди, Линдон…, не оборачиваясь…, иди…. Там, откуда ты пришёл, тебя уже нет.
Японский «Zero» переломил бомбардировщик на две части. В нескольких сотнях метров от океана на несколько секунд зажглось ещё одно солнце. Трудно было подумать, что это ещё недавно было двумя машинами, в которых сидели лётчики. Один огромный сгусток пламени и дыма. И вот к воде летя или планируя, понеслись фрагменты обоих самолётов, собранных в единое целое смертью и ненавистью, этих, совершенно незнакомых друг другу людей. Вот это, что-то большое достигло поверхности, подняв столб воды. Что-то там взорвалось ещё. От раскалённых осколков вода зашипела. Потом ещё падало и падало в океан и наконец, всё стихло.