Номен Нескио "Бетельгейзе" (военный приключенческий роман в 2-х частях).
- Все вниз! Задраиться!
Стоящие на мостике быстро скатились вниз, лишь один человек из канонерской команды отчаянно цеплялся за стойку швартового леера, пытаясь удержаться на корпусе лодки и не свалиться за борт.
- Внимание, говорит капитан! Всем занять свои места согласно боевому расписанию и судовой роли. Мы уходим.
Все, кто находился на командном мостике, как один уставились на капитана. Нарушил тишину лейтенант Равенау:
- А как же десант? Господин капитан, там же наши?
Кажется, что Рейнгхард не желал слушать никого и был похож на загнанного зверя.
Обведя взглядом офицеров и матросов боевой вахты, глухо произнёс:
- Приказ фюрера! Все по местам!
- Но, господин капитан, там, на мостике есть раненый! - не унимался Равенау.
- Влево двадцать! Обе машины, полный вперёд! Я не стану рисковать лодкой ради одного идиота, который гадит мне на палубу.
- Но как же…?
- Если вы успели заметить, то эти большевики могут не только попадать по крупным целям, а даже умудряются снарядом сбивать стволы у наших орудий, приводя их в полную негодность.
- Но мы подавили русскую батарею.
- Батарею? Какую батарею мы подавили? О чём ты, Эрвин? Там стреляло одно орудие…, всего лишь одно. Тем не менее, даже уничтоженное нами орудие вынуждает меня принять подобное решение. Надеюсь, что мне не придёт в голову услышать слово «бунт». У меня всё….
- Господин капитан, батарея русских молчит. Я полагаю, что она погибла.
Рейнгхард ничего не ответил, лишь зло посмотрел на своего механика, крикнув:
- Приготовиться к погружению! - команда понеслась по лодке многоразовыми повторениями.
Раздвигая тяжёлые волны Карского моря, рыболовный дрифтер «Марсельеза» тяжело шёл, тянув сцепкой «борт-борт», среднего размера управляемую баржу «Путь Сталина», неофициально переименованную морской братвой в «Святой Иосиф», с грузом муки из канадской пшеницы и вяленого мяса. На середине, ближе к корме располагалась большая цистерна с резервным запасом солярки. Порт назначения значился Архангельск. Расположившись на палубе, свободные от вахты матросы из экипажа и команды сопровождения с нетерпением вглядывались вдаль, ожидая увидеть транзитный пункт назначения, посёлок Аламай, где можно было сойти на берег после длительного плавания. Но до Аламая было еще далеко, и матросы развлекали себя историями, которые могли накопиться за многочисленные походы.
- Эй, там…, а ну не спать и байки не травить. Смотреть в оба, - прикрикнул смотрящим боцман «Марсельезы» Всеволод Савельевич Максимов, которого коротко называли Савич или Савелич, - У нас «ушей» нет, только глаза, которые, я надеюсь, вы еще не пропили.
Сам боцман, не моргая, смотрел вперёд, подставляя лицо солёным брызгам морской воды, которая смешивалась со слезами от холодного ветра, но более от того, что просто хотел приблизить тот час, когда, сойдя на берег, смог бы обнять своего Андрейку-Горе. Безумная тоска охватывала Максимова, видя удаляющуюся фигурку своего сына, когда «Марсельеза» уходила в очередной поход. А он всё не уходил, так и стоял на высоком холме, отчаянно махая руками. Его сын…, что с ним происходило в тот момент? Нет, не мог знать боцман. Подобное обстоятельство несколько скрашивало момент расставания. Неимоверными усилиями своей воли, он старался отвернуться, не смотреть на тот холм, до белых костяшек сжимая поручни мостика, но не мог он оторваться, и стоял он как заколдованный, абсолютно не стесняясь наворачивающихся слёз, всё дальше удаляясь от берега Аламая на полном ходу корабля. Сколько раз ловил себя на мысли, чтобы развернуть корабль и снова броситься к сыну, обнять его, взять на руки и уже никуда не отпускать. Проклятая война!
Пожилой матрос по имени дядя Саша Черномор, собрал вокруг себя горстку матросов, расположившись на пожарных ящиках с песком на палубе «Святого Иосифа», развлекая присутствующих своими рассказами из прошлой, как река Лена, бурной жизни. Надо сказать, что незавидная судьба была у Черномора, преследовавшая его всю жизнь.
Оставив школу и сбежав из дома, с военным эшелоном добрался он до Порт - Артура, где в свои неполные пятнадцать лет принял боевое крещение в сражении с японским флотом Его Величества Императора Японии. И вот затянула военная лихоманка парня, лишив на всю жизнь радости стать родителем и семейным мужем, чему он покорился без всякого сопротивления. После поражения русской армии, поскитавшись несколько лет, с китайским контрабандным обозом вернулся он в Россию, не совсем понимая, почему русская армия снова идёт на Восток и куда подевались блеск аксельбантов, мундиров и браво закрученные усы казаков и канониров. Благовещенск, а там по Амуру и другими путями добрался до Хабаровска, а после оказался он во Владивостоке, где окончательно увидел себя в ремесле моряка на всю оставшуюся жизнь. И вот вскоре прибыл матрос Сашка Черномор в славный город Петропавловск - Камчатский, где и осел бы он, обзаведясь, может и семейной пристанью, если бы не снова войны.
Войны, которые вела Россия в разных её политических ипостасях, была Черномору как вода для рыбы. Лишь завидовал он, смотря, как встречались и провожались сынишка Андрей и друг его боцман Савич. В глубокой тайне надеялся Черномор, что может и ему подвернётся какой малец, и усыновит он его, как когда-то батарея Порт - Артура стала его родным домом, выдав ему избитое понятие «путёвку в жизнь», подкреплённую выстрелами японской эскадры.
Забив трубку «союзническим» табаком, высыпанным из сигарет, дядя Саша с удовольствием затянулся, богато сдабривая свои густые подкрученные усы табачным дымом.
Оглядев благодарных слушателей «пропел» своё вступление к очередному повествованию:
- Да-а-а…, уж…. Жизнь - река….
- Ты, дядя Саша, давай-ка не тяни из нас тросы, начинай уже. Мы твои враки, очень любим слушать.
- Зелень вы сушёная…. Тоже мне враки…. Да вон, хоть Савелича спросите…. Это, ребятки, всё было, как щас расскажу…. Значит, там такое дело…. Прибыли мы к этим американцам после указа самого Верховного, до города Анкоридж…, будь он неладен.
Черномор внезапно умолк, споткнувшись на полуслове, и внимательно оглядел слушавших его матросов, кашлянув в кулак, уточнил, давая понять, что его высказывание о не адности, не относится к Верховному главнокомандующему товарищу Сталину:
- Я, значит говорю, что Анкоридж этот…, будь он неладен…. А я же до этого в заграницах ни-ни…, откуда там, разве что Китай…. И вот диво, а не Америка, ну всё как в России при царе, домики- избёнки, церквушки…. Разве что народ там, может немного отличный от нашего…, чукчи - алеуты по ихому будут прозываться, а ещё негеры, как есть антихристы. А наш-то моторист, Петруха, как негера-стропаля, на палубе увидал, так в дизельную назад и скатился, а надо сказать, что своей рожей ну ничем от него не отличился.
В общем, встали на причал, тут все бегом, всё новое, и мы под ногами болтаемся, в общем, начальству не до нас. И отпускают, значит в порт, вроде как в увольнение. Мы, как водится, при параде, бескозырка, бушлатик, пол-дня драились, так сказать, сияет пуговками Россия на американских берегах, и доложу вам: «… походочка, как в море лодочка» как есть в песне. Я от всех-то подотстал, ну и в рюмочную, по-ихнему бар. До зубной боли выпить мне захотелось, ну и интерес, не без того, конечно. Захожу, весь сверкаю и тут вот какое дело, денег-то местных доралов у меня, получается, что, нет. Эка незадача. А я уже в боевой позиции, глазами бутылку допиваю, и этот, за стойкой лыбится…, в общем, разговор не клеится без денег. Ну, была, не была, достаю я компас и как глухонемые мы с ним начинаем наш разговор. А он, каналья, сразу понял…, видно не я один такой тут побывал. Посмотрел, повертел, в общем, дело такое, что через пять минут, оценив диспозицию за бортом этого бара, сидел я уже за стойкой как на свадьбе. А этот, знай мне подливает: «Сталин-Рузвельт, о кей!». Мне бы удовольствие получить, а я башкой своей киваю, полощу во рту эту ихнюю виксу мать её суку знацца…, а как употреблять-то, когда этот чего-то там трындычит без умолку, и я вроде как соглашаюсь, стало быть, одобряю политику наших руководителей. Надо сказать, ну не по деньгам он со мной обошёлся, компас-то так себе был. Ценность в нём, разве что серп и молот, а этот «столовой», глаз с него не сводит, нравится ему, они это любят. Одна беда, как вот поговорить-то? Я же после третьей-то до разговора очень охотник. Ну сидим, мычим с ним, руками самолёты, корабли, стрельбу-пальбу показываем, в общем такой вот у нас разговор. Тут заходит какой-то ихний…, они парой слов перебросились, посетитель постоял, посмотрел и вышел. И вот чудо, появляется вдруг женщина и, в аккурат к стойке, и улыбается так. Сама она значит вроде из местных. Тут мой взор и помутился, вот прям хоть бери и женись сразу. Сами понимаете, в долгосрочке, какие там бабы нам, да и где их взять-то. Да-а-а…. В общем, даю я сильный крен к этой барышне и мои палубные надстройки в аккурат метят на ейные сиськи, которые словно бакены на волнах так вот одновременно покачиваются от её внутреннего дыхания. А она чего-то там мне щебечет без умолку, по рукам меня гладит, понял одно, что нравлюсь я ей.
- Раша, раша…, Ленин! - с языка у неё не сходит.
Я-то в ответ, мол: «Я не раша, я Саша, и уж тем более не Ленин». В общем, объяснились мы все втроём, и понимаю я, что очень она нашу страну полюбляет, а в особенности Владимира Ленина Ильича значит, а она, как есть, угнетённый слой населения. Этот опять подливает, знай себе, ну а я-то что, употребляю, значит. Тут она давай меня по бушлату гладить, и стрекочет на своём: «Мани, лав…, мани, лав» и так ласково по лицу меня ручкой своей, я уже сознание давай терять. И в толк не возьму, «лав» какой-то…, лавку вроде как она мне хочет продать или присесть приглашает, заманивает что ли за лавку, значит, огляделся вокруг, нет поблизости никакой лавки. Во-о-от…. А «Мани», получается это её имя, вроде как по-нашему Маня. Ну и соглашаюсь, мол: «Хорошо, Маня, только в следующий раз», как тут откажешь, если такие добрые люди эти американцы. Халдей значит, за стойкой вторую поставил, и банчит уже на троих и тут вот какое дело, тычет пальцем в мою бескозырку и рядом деньги кладёт, мол, продай её. Ну я весь в международной дружбе и бескозырку отдал, а та девица опять за своё, про лавку мне что-то там…, и на деньги показывает. Так понимаю, что трудно ей, а деньги нужны хлеба купить, и детей кормить, ну и отвалил часть. Ох, что тут началось, заневестилась алеутка, и шепчет чё-то там мне на ухо, а я опять сознание терять, так бабой от неё пахнет, что аж, вот чувствую, что торпедный отсек к бою готов и даже есть опасность самовыстрела, прости, Господи, срам какой. Я же безсемейный…, да-а-а…, всё больше по войнам. Да-а-а…, жизнь-река….
Черномор умолк, как будто вот сейчас в этой фразе о своём безсемействе и ремесле солдата, пронеслась вся его жизнь. Что ждало его дома, по возвращению из похода? Нехитрый стол, выпивка и ожидание очередного конвоя. Всё бы ничего в пору бурной молодости, но вот с некоторых пор беспросветная тоска охватывала дядю Сашу, особенно когда началась эта страшная война. Он стеснялся появившейся тяги к семейному кругу, и виделись ему теперь окна с занавесками и большой самовар, и все эти салфеточки и узорчики. В общем, все те атрибуты, которыми наполняется жизнь и дом мужчины, когда появляется в его жизни женщина, а после и детки. «Жизнь - река», - любил повторять Черномор, всё мировоззрение, мироустройство этого моряка заключалось в этом понятии, в этом изречении. Иногда снизойдя до маленькой щепки в бурном потоке, он покорялся судьбе как реке, питая надежды, что вынесет его к своему берегу, где и обретёт он может не счастье, но точно уж покой.
- Ну…, а что дальше-то? Чего замолк-то дядя Саша? - в нетерпении нарушил паузу один из матросов.
Дядя Саша усмехнулся в усы, но отчего-то так грустно и продолжил:
- А что дальше…? Во-о-от….
Прежние мысли унеслись вместе с табачным дымом из трубки Черномора.
Он вновь оглядел своих благодарных слушателей и продолжил:
- И всё ничего дальше…, а только появляется прежний посетитель и грубо так, на своём, с женщиной начинает разговаривать и тут дело…, отнял деньги у неё…. Жизнь - река…. Прям вот на его роже написано, что он пролетарский эксплутатор. Я к нему, мол: «Браток, не прав ты сейчас», а он от меня отмахнулся, вроде как я какая-то надоедливая муха. Я его за рукав, и он, стервец, повернулся, с бушлата пуговицу мне возьми, да оторви.
Слушатели возмущённо загалдели.
- Ну-у-у…, тут это ж, я вам доложу, для меня как команда «Товсь» …, в общем, долго думать не стал и в аккурат, с «Главного калибра», прямиком ему в «носовой отсек», а вторым «выстрелом», ниже «ватер - линии». Стало быть, «сложился» американец и идёт ко дну, юшка у него из «носовой пробоины» и вот диво, эта баба-то кинулась к нему как к родному отцу-кормильцу. Я стою и вообще ничего не понимаю. Халдей за стойкой знай себе, бормочет про Сталина, да про Ленина да руками машет. Так вам скажу, в глубоком капитализме они еще, не понять нам их отсталое самосознание. Угнетённая плачет, я к нему, может помощь требуется, а он меня увидал, иллюминаторы бешеные и знай себе, твердит: «О кей, о кей», и руками от меня отгораживается. Нутром-то понимаю, что нельзя так с союзниками, но и он не прав, форму русского моряка не след поганить…, не позволю. Опять же халдей тут вертится и мне «беску» протягивает, пылинки, вроде как, сдувает, а под мышкой бутылка у него, плоская такая, коньяк ихний-викса. Ну так я не гордый, я взял…, а потом под козырёк, и полный вперёд. Погулял еще немного…, в общем вот вам и вся Америка. Злость у меня к этим эксплутаторам, он же, паскудник даже за ляжку бабью не дал подержаться.
- Вахта-а-а…!!!- прокричал дневальный на «Марсельезе», ему отозвался такой же голос на «Святом Иосифе».
- Ну вот…, как до бабьих ляжек доходит, так на тебе…, «вахта», - огорчённо произнёс один из матросов.
Черномор усмехнулся в свои усы и, выбив о каблук ботинка трубку, убрал её во внутренний карман:
- А что про них слушать? Вот дойдём до Архангельска, так и швартуйся у какой поварихи…, ну а там уж и сам будешь горазд рассказывать, когда опять до американов подадимся. А мы все послушаем. Так полагаю, что эта война ещё не завтра закончится.
Боцман перегнулся через поручни мостика и добродушно проворчал:
- Ты, дядя Черномор чего там устроил разврат. А ну, мальки, живо по местам, или вас команда не касается? И слюни подберите, кто любитель бабских форм, а то увидит немец, так как есть срам божий всему флоту.
Всё тут забегало, засуетилось.
***
- Прямо по курсу цель, господин капитан! - доложил акустик.
- Поднять перископ! Обе машины средний…! Рассмотрим сейчас кто это такой.
Капитан прильнул к перископу:
- Лихтер с грузом…, судя по осадке…, к тому же с командой. Управляемый…, не самоходный. А слева по курсу…, та-а-ак…, а вот и буксир. Отчаянный какой…, без конвоя идёт…. Вот как можно воевать с этими русскими? Зарядить первый и четвёртый торпедные аппараты…! Лемке, взгляните.
Старший помощник стал разглядывать идущее судно:
- Кажется это какое-то гражданское корыто…! А второй…, а второй рыбак.
- Это, прежде всего русское корыто, …, ну судя по надстройкам, судно имеет вооружение. Но это мы посмотрим, когда подойдём ближе.
- Аппараты к стрельбе готовы, - отрапортовал по радио торпедный отсек.
Рейнгхард вновь прильнул к перископу. Его иногда раздражали вопросы от членов экипажа и некоторые суждения, но что было делать.
- Идут берегом…, скорость около восьми узлов…, курсовой угол пятьдесят градусов…. Вопрос первый: «Почему» …? Почему берегом? Боцману, самый малый обе машины….
- Есть самый малый обе машины…, - тут же с готовностью отозвался боцман, дублируя команду вахтенным.
-Торпедному отсеку…. Глубина три…, установить скорость торпед в тридцать узлов…, расстояние восемьсот….
Капитан на секунду оторвался, встретившись глазами со штурманом, кивнул, и снова стал смотреть в перископ:
- Штурману…, штурману-у-у…, определить местоположение…. Пиши….
- Да, господин корветтен-капитан, - с готовностью отозвался штурман.
Отто Рейнгхард опять оторвался от перископа, его удивил слишком уж официальный тон его штурмана, но времени выяснять отношения, сейчас не было.
Штурман занимался определением местоположения, тем не менее, был готов слушать капитана:
- Ага-а-а…. Штурман готов?
- Так точно!
- Значит так…, пиши…, лихтер, водоизмещением около пятнадцати…, до двадцати тысяч, экипажный, с грузом…. Та-а-ак…, далее…. Второе судно определяю как единицу конвоя, но первое его назначение это буксир. Очень даже может быть, что после нашего первого залпа, это корыто, отцепившись от лихтера, превратится в противолодочный корвет, который будет гоняться за нами до тех пор, пока не увидит наши задницы, качающиеся на масляных волнах, конечно если мы его к тому времени не потопим.
- В этой стране, всё, что не тонет под тяжестью пулемёта, считается боевой единицей и более того, это морское нечто еще умудряется воевать, - поддержал капитана боцман.
- Запомните, господа, это вам далеко не англичане и уж тем более не янки,- продолжил рассуждать Рейнгхард,- Это отдельный вид сапиенсов, помешанных на своём Сталине. Мы будем атаковать русских, но прежде убедимся, что в перископ мы действительно видим то, что там движется на самом деле, исключая всевозможные неприятные сюрпризы. От этих Иванов можно ожидать все что угодно, недооценивать русских это более чем неразумно.
Центральный пост погрузился в тишину. Не отрываясь от перископа, капитан продолжал вести наблюдение и вскоре произнёс:
- Идя подобным образом, прижавшись к берегу, они лишают нас манёвра. А это далеко не в нашу пользу. Поэтому первым будем атаковать лихтер с военным грузом. После того как мы произведём залп, я разверну лодку и кормовыми торпедами мы потопим буксир, когда он отшвартуется от баржи…, а он отшвартуется. За работу, господа! Кормовым, к стрельбе приготовиться! Торпедный, подтвердить готовность!
- Торпедный, к стрельбе готов! - вновь отозвалось радио.
- Четвёртый отставить, первый приготовиться! Обе машины, средний вперёд!!! Одной справимся, кто знает, что нас дальше ждёт. Акустик!!!
- Акустик чисто! Две цели без изменения!
- Боцман!
- Мы в позиции, господин капитан!
- Это хорошо, что без изменения…. Хорошо, что в позиции…. Торпедный…, Залп!
«Бетельгейзе» немного качнулась. Открывшись, клапаны высоко давления выплюнули большую торпеду, отправив её в свой смертельный путь.
- Торпеда вышла.
Секундомеры щёлкнули и, кажется, что вся команда лодки перестала дышать. Вскоре снаружи послышался глухой и продолжительный шум.
- Есть попадание, - доложил акустик, голоса одобрения пронеслись по лодке, еще через несколько секунд акустик произнёс, - Судно разрушается.
- Поднять перископ, - скомандовал капитан. Насладившись видом, Отто Рейнгхард произнёс, - Отлично, господа! Правая машина стоп, левая, средний вперёд. Разворачиваемся. Теперь подождём рыбака.
- Сыночек мой…, - одними губами произнёс боцман и прильнул к биноклю.
Он отчётливо увидел пенный след идущей, прямиком в борт «Святого Иосифа», торпеды.
Дальше страшный крик пронёсся над кораблями:
- Руби швартовые! Торпедная атака по правому борту! Всем покинуть лихтер! Отцепляемся!
Она ударила в кормовую часть лихтера ниже ватерлинии, подняв столб из огня и воды, окутав всё вокруг дымом, от чего баржа, сильно качнувшись, стала тут же крениться на правый борт, при этом разворачиваясь носом в ту же правую сторону увлекая за собой «Марсельезу». Капитан выскочил на палубу, поспешно застёгивая бушлат:
- Савелич, что тут?
- Лихтер теряем, капитан! Атака лодкой.
- Лодкой…? Плохо дело. Расчёты по местам, Товсь! Савелич, руководи тут эвакуацией, я в рубку.
- Да, капитан. Ты вот что, держись за «Сталиным» пока. Так они нас не достанут. А там мы с баржей и на боевой развернёмся.
Капитан кивнул головой и исчез в рубке. Матросы спешно, кто чем, пытались срубить, снять, сдёрнуть швартовые канаты, сейчас крепко державшие «Марсельезу» и лихтер, остальные перетаскивали раненых на буксир. Несколько человек оказалось в ледяной воде, истошно крича о помощи.
Савелич заскочил в рубку и обратился к капитану:
- Капитан, может лихтер на мель заведём…, прямиком на берег? Пока еще не отцепились. Груз спасём, но там цистерна с соляром, наш резерв.
- Команду на помпы, попробуем потушить пожар и лейте на цистерну. Обе машины, самый полный, лева руля-я-я-я…!!! Попробуем развернуться.
«Марсельеза» затряслась, пытаясь увлечь за собой баржу, но поступающая вода и потеря хода сделали все усилия тщетными. К тому же возникший пожар вовсю властвовал в трюме, беспощадно уничтожая груз, несмотря на поступающую воду. Мука горела словно порох.
Наполняясь забортной водой корма, стала быстро погружаться, при этом более лёгкий нос лихтера всё больше стал показываться из воды, обнажая корпус судна ниже ватерлинии, увлекая за собой крепко сцепленный буксир. Команда переправила несколько раненых на «Марсельезу» и теперь пыталась вытащить из воды остальных.
Рейнгхард не отрываясь, следил в перископ за происходившими событиями.
- А он хитрец, не хочет из-за выходить. Стоп машины! Вот вам, господа и русские. Ну…, кто еще сомневается в их предприимчивости? Понёс же нас дьявол…. Канонирам приготовиться.
- Господин капитан, предлагаю задействовать миномётный расчёт, так больше вероятности, что мы их достанем, чем из рубочного орудия. Нам мешает баржа. Кто знает, когда они оттуда выползут, а это зависит от того, чем гружён лихтер.
- Хорошо, очень хорошо, Лемке! Миномётному расчёту приготовиться! Всплываем!
- Продуть цистерны главного балласта! Всплытие!
Тяжёлая лодка как поплавок, призраком появилась на поверхности моря, поражая своими размерами и необычайностью формы, стряхивая с корпуса тонны воды. Опустив на палубу миномётный тубус, расчёт стал быстро монтировать установку на станину.
Капитан посмотрел в бинокль и скомандовал:
- Миномётному…, залп по буксиру! Канонирам, по лихтеру, цистерну на палубе видите? Сожгите их!
Расчёты доложили о своей готовности, развернув уцелевшее орудие и зенитку в сторону русских кораблей.
- Приступайте, господа. Не будем тут долго торчать, пока еще, кто не появился.
- Святые Иерусалимы…!!! А вот и «гости»! Полюбуйся, Савелич, - произнёс капитан «Марсельезы», рассматривая в бинокль всплытие «Бетельгейзе» и дальнейшую суету людей, появившихся на палубе лодки, - Ну…, что скажешь?
Максимов стал наблюдать в бинокль за действиями немцев:
- А вот теперь и нам конец, если не поторопимся. Это что у них там…, вроде как миномёт что ли…, миномёт на лодке?
Первый выстрел из миномёта лег рядом со сцепкой. Четвёртый выстрел орудия «Бетельгейзе», разнёс рубку «Святого Иосифа». Несколько матросов из команды тушившей пожар и пытавшихся вытащить своих товарищей из воды бросились к борту буксира. Надстройка рухнула в воду, утопив еще несколько человек.
- Всем покинуть судно, - скомандовал капитан «Марсельезы».
- А ну чего возитесь как беременные, живо с лихтера, святой или нет, нас этот Иосиф уже не спасёт. Брысь отсюда, - продублировал команду капитана Черномор.
Намокшие тросы, удерживающие оба судна в сцепке, плохо поддавались пожарному топору, которым один матрос старался, было перерубить канаты. Топор или отскакивал от канатов или высекал искры, ударяясь о выступающие части металлического кнехта. Лихтер застонал как раненый зверь, теперь было слышно, как рушатся переборки.
- Ты мне держи буксир-то, как хочешь, но держи…, мы должны отойти от баржи, - кричал рулевому капитан, - Савелич, давай все, кто даже ползает…, всех на нос. А то перевернёмся или за собой утянет.
«Марсельеза» отчаянно вращала винтами, пытаясь оторваться от опасного балласта. Первые выстрелы из миномёта стали опасно ложиться рядом с судном. Сцепка держалась на одном лишь кнехте. Максимов, видя, как Черномор отчаянно старается перепилить, неизвестно откуда взявшейся пилой, мокрые канаты закричал.
- Черномор, назад…!!! Уходи…, Сашка, уходи!!! Может, так оторвёмся!!!
- Да…, да…, еще немного, сейчас…, - сказал более наверно себе матрос, кусая губы в кровь, и стараясь отцепить судно, - Блядь, да что же это…!
В отчаянии Черномор бросил пилу и, вскинув автомат, дал длинную очередь по ножке кнехта, перебивая тросы. «Марсельеза» стала отходить от лихтера, последний трос, удерживающий сцепку, сильно натянулся и лопнул, взвившись в воздух, своим концом, буквально снёс, свалил матроса с ног, ломая ему рёбра, отбросив его к цистерне с топливом. На глазах Максимова, Черномор покатился по палубе, даже не пытаясь сопротивляться. Боцман кинулся к борту буксира. В эту же секунду очередной снаряд из орудия лодки превратил палубу лихтера «Путь Сталина», в кромешный ад. В море огня исчез бравый матрос дядя Саша Черномор, страшным занавесом отгородив его от остальных в этом мире.
Поднимавшаяся было «Марсельеза» с шумом опустилась носом на воду, выравнивая корпус от сильного крена и почувствовав свободу от опасного соседства, стала быстро отходить от горящей баржи, скрываясь за плотным жирным дымом. Лишившись балласта «Святой Иосиф» стал погружаться еще быстрее, засасывая в свою ужасную воронку людей, оказавшихся за бортом и мёртвых и тех, которые отчаянно боролись за свою жизнь в ледяной воде, обильно поливая всё и вся соляром, который вскоре вспыхнул от трюмного пламени.
Вот ведь судьба боевого матроса, ему что огонь, что вода, всё море.
Иногда принимая приглашение своего боевого товарища боцмана Максимова, Черномор посещал жилище друга, где тот проживал со своим маленьким сыном и с непередаваемой нежной завистью смотрел на Савелича и Андрейку. Которые, по-домашнему суетились, накрывая стол незатейливыми лакомствами и водкой, после очередного похода при транзитной остановке в Аламае, идя на Архангельск и Мурманск с конвоем. Всё более укрепляясь в своём желании обязательно взять на воспитание мальчишку после того, как закончится война и посвятить всего себя, только лишь воспитанию пусть приёмного, но всё равно своего сына, да и сколько их тогда скиталось по стране. Но вот война так распорядилась жизнью моряка, и ушёл Черномор, оставшись один на гибнущем лихтере.
- Сашка-а-а…!!! - кричал своему товарищу Савелич, подставляя лицо огненному ветру, - Да как же это…. Сашка-а-а…. Саша-а-а….
Увеличивающееся расстояние между бортами кораблей мешали Савеличу попасть на лихтер и попытаться спасти своего друга. Он лишь в беспомощности протягивал руку, то ли может, желая помочь своему другу, а может и прикрывая лицо от нестерпимого жара, но нет, не появился из огня Сашка Черномор. Недолетевшая до буксира мина разорвалась на палубе «Святого Иосифа» у бортов двух кораблей и буквально впилась в Максимова десятками осколков, разрывая бушлат и тело. Боцман вздрогнул, и дыхание его замерло. Он, не отводя глаз, смотрел на огненный занавес, где исчез его друг, а потом, подняв глаза, может и попытался сквозь дым и огонь, рассмотреть то место, откуда прилетела мина, только вот губами он произносил уже, кажется, прощаясь:
- Сыночек…, мой сыночек…. Андрейка…. Вот же как получилось-то….
Разворачивающаяся «Марсельеза» сильно ударилась борт о борт с баржей, резко сменив направление и опасно накренившись влево. Савелич не смог уже удержаться, силы оставили его. Он перелетел через борт буксира и скрылся в бурлящей воде.
- Машинное…! Самый полный вперёд! - скомандовал капитан «Марсельезы», отвернув голову, закрыл свои глаза рукой, стараясь не смотреть на то место, где только что был, а потом и погиб его помощник, боцман Всеволод Савельевич Максимов.
«Марсельеза» «гуляя носом», шла полным ходом, оставляя позади гибнущий лихтер, насколько это было возможно, лишившись после удара о баржу одного винта, на который намотался оторванный канат, заклинив его работу.
- Капитан, машинное…, правый винт клина поймал, и топливная магистраль вышла из строя, - прохрипела переговорная трубка.
Капитан покачал головой, отдавая распоряжение:
- Рулевому держать курс! Машинное, как хочешь, но дай мне ход! Пластырь на магистраль. Мне нужен ход!!!
Буксир отходил от лихтера, подняв винтом тело Савелича, таская его по поверхности. Капитан вновь прильнул к биноклю. На его лице появилась злая улыбка.
Сквозь густой дым и пожар он увидел «Бетельгейзе»:
- Аааа…, вот, ты где, паскуда! Еще не настрелялся? Ну ползи пока…, ползи…. Эй, рулевой…, курс держать. Я скоро буду!
Он буквально скатился по поручням трапа на палубу из рубки, крикнув артиллеристам:
- Заряжай, чего встали!!! Огонь по лодке!
- Не достанем, товарищ капитан! - возразил капитану командир артиллерийского расчёта, рассматривая лодку.
- Я сказал, «Огонь»! Это приказ!!!
Подбежав к спаренному пулемёту, он оттолкнул матроса - пулемётчика:
- Ну а ты чего стоишь, рот разинул. Тут у нас голых баб нет. Давай на ленты!!!
Развернувшись стволами в сторону лодки, капитан стал стрелять одной длинной очередью, приговаривая что-то, пока не кончилась лента, засыпав стреляными гильзами всё вокруг. Он был не в себе, как будто помутился рассудок у этого человека. Несколько матросов кинулись к нему и, повалив на палубу, пытались успокоить своего командира, держа его за руки и за голову, которой он в истерике бился о металлическую палубу.
- Огонь по лодке…! ... за невыполнение приказа, всех разжалую!!! Суки-и-и…, под трибунал пойдёте…, сам лично вас постреляю!!! Потопить эту лодку!!! Корабль на боевой курс!!! Будьте вы все прокляты!!! Саве-е-е-ели-и-ич…, как же ты так смог…, Саве-е-ели-и-ич…!!!- в безумной агонии кричал капитан до тех пор, пока не затих.
Он лежал на мокрой палубе удерживаемый руками матросов, смотря куда-то на линию горизонта и тихо плакал. Команда окружила своего капитана.
Один человек из команды осмотрел остальных, выступив вперёд и произнёс:
- Я штурман «Марсельезы»! Если кто не знает. Старший лейтенант флота Бориспек. Принимаю командование дрифтером на себя.
Команда молчала. Штурман поднялся на мостик.
- Ну значит так и быть. Слушай приказ. Рулевому держать курс, машинное…, доложить о повреждениях, орудийным расчётам к орудиям, приготовиться к глубинному метанию бомб, остальным, не занятым согласно боевому расписанию, осмотреться и доложить. Капитана в каюту, санитара к нему и надо бы его переодеть. Смотрящим, вести наблюдение, так же прошу всех свободных от вахты наблюдать за горизонтом. Мы не можем вести полноценные боевые действия, а точнее, мы не можем атаковать. Старшим в расчётах и командах посчитать потери. Старший матрос Савелков, ты за боцмана. У меня всё…! До особого распоряжения, «Боевая тревога»! Экипажу по местам.
Ты поплачь моряк…, поплачь солдат…, это не стыдно. Так можно…, сейчас можно…, это ничего…. Тебя поймут…. Ты только помни его, ведь сегодня ты выжил, повезло тебе, и как знать, а ведь есть в том заслуга твоего погибшего боевого товарища. А ты поплачь…, дай волю чувствам, теперь вот так можно…, прижимая свою душу прикладом автомата, идя в атаку. Прикоснись ладонью к воде или задержи свой взгляд на огне…, вот эти стихии стали последним пристанищем для погибших товарищей.
Всё окуталось чёрным дымом. Капитан Рейнгхард поднял руку. Старпом крикнул:
- Стрельбу прекратить!
Команда, расстреливающая русские корабли, остановилась.
- Вы не находите…? Всё же есть некоторое величие в том, когда гибнет корабль, Лемке? - произнёс капитан, не отрываясь от своего бинокля.
- Да, капитан. Но мы на войне, - ответил старпом.
- На войне…, на войне, господа и прошу об этом не забывать! Расчётам отбой. Мы уходим, заканчивайте здесь всё. Команде по порции вина! Приготовиться к погружению!
- Господин капитан, буксир вышел! - доложил лейтенант Равенау, поймав в бинокль «Марсельезу», то появляющуюся, то вновь скрывающуюся за плотным дымом. Дрифтер всё так же шёл вдоль берега, не меняя курса.
Сейчас капитан Рейнгхард рассматривал корабль противника.
- Сегодня больше не будем испытывать судьбу. Пусть уходит! Он вытянул свой счастливый билет. К тому же, мне кажется, что они вовсе не собираются нас атаковать. Все вниз! - объявил капитан «Бетельгейзе», стараясь придать своему голосу твёрдость, и быстро спустился внутрь лодки.
- Капитан на мостике! - громко обозначил появление капитана старпом.
Осмотревшись на центральном посту Рейнгхард, явно почувствовал некоторую холодность. Вроде бы всё было, как обычно, вахтенные располагались на своих местах, но вот лица экипажа были либо безучастные, либо демонстрировали укор или разочарование и капитан это принимал исключительно на свой счёт.
- Боцман, ныряем на двадцать метров!
- Да, господин капитан!
Опять закрутились многочисленные ручки, заработали кингстоны и клапана, принимая забортную воду, и лодка послушно уходила на глубину, подчиняясь командам человека. Рейнгхард подошёл к карте на столике штурмана, пристально вглядываясь в изображение моря и береговой линии расчерченное на квадраты. Посчитав паузу несколько затянувшейся, штурман Гельмут Кардес обратился к нему:
- Господин капитан, атаку фиксировать?
- Нет, Гельмут…, не надо ничего фиксировать.
- А как же торпеда. Мы же должны будем отчитаться.
- Да не перед кем нам отчитываться-то будет.
Все, кто был в эту минуту на центральном посту, замерли, и смотрели, на своего командира не отрываясь. Он знал, что сейчас около десятка пар глаз буквально сверлят его своими взглядами, но кажется, совсем не обращал на это внимание.
Краем глаза Рейнгхард заметил присутствие старпома Лемке и всё так же, не отрываясь от карты, он спросил:
- Что у тебя, старпом?
Старпом кивнул:
- Надо поговорить, капитан. Но не здесь.
Рейнгхард еще несколько секунд помолчал, после чего произнёс:
- Ну что же…, тогда прошу ко мне. Там нам не помешают, надеюсь.
Лемке плотно прикрыл за собой дверь капитанской каюты. Рейнгхард жестом руки пригласил офицера присесть за стол. Он осмотрелся и решительно произнёс:
- Послушай, Отто. Не сочти за панибратство, но я вынужден задать тебе несколько вопросов.
- Густав…, Густав…, что я слышу…, ты позволяешь себе….
Лемке тут же перебил Рейнгхарда, чего ранее не было никогда:
- Да, Отто…, да, господин корветтен - капитан, если так тебе будет угодно…, позволяю…, тем не менее…. Ты должен меня выслушать.
Рейнгхард старался взять ситуацию под контроль, предложение старпома поговорить, было для него внезапным.
- Ну…, - произнёс капитан, немного помолчав, собираясь с мыслями, - О чём же ты хочешь поговорить, Густав.
Теперь решительность старпома буквально испарялась на глазах, тем не менее, он начал:
- Капитан, что с тобой происходит? Я совсем не узнаю тебя. И если ты думаешь, что это незаметно, то ошибаешься, экипаж….
Отто поднял руку.
- Ты веришь в нашу победу, Густав…? Не бойся…, не бойся быть откровенным со мной, скажи, как есть.
- Но как же…? Да, господин капитан…. Верю…. Наверно…, - как-то не очень уверенно произнёс старпом.
Рейнгхард покачал, тяжело вздохнув:
- «Верю…. Наверно…». Германию мы потеряем, если уже не потеряли…. Что же останется тогда? Или ты до сих пор веришь в эти бредни крикунов по радио о непобедимости Рейха? Теперь только глупец не может замечать очевидности. Нельзя победить в войне, ровняя танками убогие деревни. К тому же лавры экипажей Кречмера и Люта нам не грозят. А знаешь почему? Потому что мы интересуем доктора Геббельса в самую последнюю очередь, а они в первую.
- А кого мы интересуем в первую тогда?
- Я думаю, что вскрытие пакета само даёт нам полный ответ, но могу предположить, что наша цель военно - научная. Посуди сам, цели не атаковать, исключительная скрытность, да и сама лодка…, двигатель…, чего стоят. Тут я вообще не силён, так…, имею лишь поверхностное представление, тут целиком полагаюсь на тебя. Поэтому, дорогой коллега, наша война, да, как и будущая жизнь легли в папки с грифом «Совершенно секретно», с того момента как высохли чернила на контрактах, какие мы все подписали.
Лемке поднял глаза на капитана, а затем перевёл свой взгляд на портрет фюрера.
Капитан заметил это и, усмехнувшись, произнёс.
- Это всего лишь портрет, Густав…. Возьми себя в руки, тем более что кроме нас тут нет никого. Или тебя пугает изображение этого паралитика?
Старпом вздрогнул. Рейнгхард теперь старался не упускать инициативу:
- Именно так, дорогой Густав. Каждому вождю, своё время, а его, - он ткнул пальцем в портрет, - Его время прошло, закончилось. Русские окончательно похоронили его звезду в Сталинграде. И теперь он катится в преисподнюю и нас за собой тащит. Вот я и спрашиваю тебя, в чём твоя Германия? Что для тебя Германия? Ну же!
Лемке теперь смотрел на командира, абсолютно ничего не понимая.
- Ну так тогда я отвечу за тебя, потому как с некоторых пор, надеюсь, что ты думаешь так же…. Семья твоя, Густав. Семья…! Твой дом…! Ты понимаешь меня? Вот она, истинная Германия, а не эти горлопаны, во главе с этим…, - Рейнгхард опять кивнул в сторону стены, на которой висело изображение фюрера, - …который везде и всюду таскает за собой эту свою шлюху, выдавая её за леди! Это за них ты рискуешь своей головой, так благодаря этим…, русские скоро будут валяться в наших постелях и тискать наших жён.
- А вы разве любите свою жену? - осторожно спросил старпом. Он был несколько знаком с подробностями семейной жизни Отто.
- Да, Густав, люблю, - неожиданно даже для себя ответил Рейнгхард, - Хотя обстоятельства нашего знакомства и женитьба, явно не располагают так думать, тем не менее, это так. Считайте, что мне просто повезло.
- А ты не боишься…? - скорее всего, вопрос старпома не требовал ответа.
Рейнгхард ждал его:
- Нет, Густав, не боюсь. Ну а кто нас слышит? И уж тем более здесь, на подводной лодке, кто ж узнает? А даже если и узнает, ну и что тогда? Прилетят, приплывут сюда меня арестовывать…? Так не долетят и не доплывут. Обладая такой лодкой….
Он взял со стола фуражку и смахнул набежавшую лужицу, а затем вновь положил её на место.
- Так что не боюсь, а просто стараюсь быть объективным. Любимчик Ади изжил себя, более Германия в нём не нуждается. Нужен другой лидер. Жаль, что уже ничего нельзя изменить и поражение Германии - это очевидный факт. С Советами нам уже не договориться. Это не американцы и не англичане. Русские не угомонятся до тех пор, пока не окажутся у Бранденбургских ворот, попивая кофе с баранками и отстреливая как воробьёв, последних сражающихся идиотов у которых «Хайль» не сходит с губ. Поверь мне, всё так и будет, как бы мне этого не хотелось.
- А что же тогда делать?
- А что делать? Вот возьму и сделаю подарок Сталину, заведу «Бетельгейзе» в Мурманск или на Диксон.
Лицо старпома мгновенно побледнело, на лбу заблестела испарина. Капитан улыбнулся:
- Ну-ну…, спокойно, Густав…. Мы выполним приказ, каков бы он ни был. Надеюсь, моего слова тебе будет достаточно?
- Да, господин капитан…! А что же Хорнер…?
- Поверь мне, Густав, я сделал всё что, мог.
Лемке закивал головой, ответы удовлетворили его.
Он поднялся со своего места:
- С вашего разрешения я пойду, скоро моя вахта.
- А о чём же ты хотел спросить меня, Густав?
- Простите, уже не о чём. Я должен подумать над тем, что вы мне сказали. Мне кажется, что в ваших словах есть логика и, к сожалению, должен признать, жестокая правда.
- Тогда, конечно, идите, Лемке.
Старпом вышел, оставив капитана одного.
- Однако, так и до бунта не далеко. Им нужна война, они солдаты…, матросы боевого корабля и им трудно привыкнуть к своему несколько необычному статусу подопытных мышей, тем не менее, на поводу у команды я не пойду, чего бы мне это ни стоило, - так рассуждал Рейнгхард, усмехнувшись при этом своим мыслям. Он был уверен в своей команде, из которых больше половины, были люди из его экипажа, с которыми он начинал войну ещё в Атлантике, против англичан.
Но вот настойчивая мысль не покидала его. Необузданное или даже дикое желание прорывалось сквозь приказные листы документов и штабные инструкции о скрытности. Ему безумно хотелось вот так вывести лодку на боевой курс, войдя в позицию, определить противника и его маршрут, постараться просчитать следующий манёвр, если корабль шёл зигзагообразным противолодочным ходом. Охотничий азарт, когда раздуваются от волнения ноздри и до невозможного учащается дыхание и сердцебиение, когда противник знает, что ты где-то рядом, он чувствует, что травят его и отчаянно пытается противостоять атаке. Без всякого сомнения, им еще встретится достойный противник, а не какой-то там дрифтер, это бывшее рыбацкое корыто, наспех переделанное под боевой корабль. Не-е-ет…, тут капитану нужен достойный противник. И вот Отто несколько корил себя за то, что не удержался и позволил себе атаковать эту сцепку, при этом позволив русским уйти.