Солнце окончательно скрылось за горизонт в долине, по которой ушли солдат и Лонгин. Луна, заняв свое место на небесном своде, залила землю ярким светом, отчего местность выглядела совершенно иначе, чем днем. Белые камни гор фосфорным свечением отражали лунный свет, делая картину неестественной. Все вокруг более походило на театральные декорации с искусственным темно-синим светом, нежели на природный ландшафт. Две фигуры в бесформенных балахонах и накинутых глубоких капюшонах, скрывающих лица, сидели молча под черным деревом с кривыми ветками. По всему можно было заключить, что эти двое собирались провести предстоящий вечер вместе: расстеленный на земле походный коврик и большая дорожная сумка, из которой виднелось запечатанное горлышко глиняного сосуда, явно говорили о предстоящем позднем ужине. Одной из фигур была Война, другая же — Любовь. Отдельно можно обратиться к внешности этих героев. Широкий плащ Войны иногда обнажал сильные стройные женские ноги, одетые в кожаные штаны и ярко-красные ботфорты со шпорами в виде блестящих маленьких черепов и сияющими пряжками. Широкий, богато украшенный пояс обхватывал талию гибкого и крепкого тела, облаченного в легкий кожаный нагрудник, на руках были красные, под цвет сапог, перчатки с раструбами до локтя. На шее плащ скреплялся застежкой. У Любви вид был не столь воинственный. Такой же широкий черный плащ иногда приоткрывался, показывая простенькое светлое платье до пят, ноги были обуты в плетеные женские греческие сандалии. Лица свои обе они тщательно скрывали друг от друга и даже при общении старались смотреть в разные стороны, более обращаясь к окружающим предметам, и уж никак не друг к другу. Это в общем-то общепринятое представление подобных персонажей, без сомнения, и Война, и Любовь могли позволить себе являться в каких угодно обличьях, иногда используя самые невероятные образы, но сейчас они выглядели в самый раз для привычного земного занятия — трапезы. Да и предмет их разговора составлял в данный момент больший интерес, нежели внешний облик.
Нельзя было сказать, что они наслаждались обществом друг друга, но некая сила свела их ныне вместе. Они пристально наблюдали за двумя фигурками людей, люди, о чем-то беседуя, через некоторое время, собравшись, пересекли долину и скрылись в наступавших сумерках. Любовь оживилась и первой нарушила тишину:
— Ну, ушли как будто. Лично я никого не вижу. Может, огонь уже зажжем?
— Давай, — согласилась Война. — У меня есть гильза, или опять насладимся твоими романтическими фокусами?
— Именно так, я уж с твоей гильзой точно сидеть не собираюсь, — ответила Любовь. Взмахнула рукой, и в воздухе появилось нечто, похожее на пузырь из жидкого стекла, из кулака другой она запустила внутрь пузыря несколько светлячков. Импровизированная лампа повисла в воздухе, освещая пространство под деревом.
— Он запрещает брать сюда с собой живых, — медленно растягивая слова, сказала Война, с интересом рассматривая светлячков в необычном светильнике, — хотя, надо сказать, недурно придумано, совсем не дурно.
— Ну так кто заметит-то, тем более что я их не оставлю здесь. Верну потом на место, — больше оправдывая себя, смутившись, ответила Любовь, и они снова замолчали.
— Верни, верни, уж не забудь. М-да, забавно, ничего не скажешь, — казалось, Война была искренна в этот момент.
Ни один звук, кроме голосов этих двоих, не нарушал тишину столь необычного и странного места. Все вокруг было пугающе идеально, но, кажется, сотрапезниц это нисколько не смущало.
— Что ж, присядем тогда, — предложила Война, и обе они опустились на землю перед ковриком. Любовь расположилась скромно, Война же более походила на солдата на привале.
— Ну что, удачный день у тебя, как я посмотрю? — спросила Любовь.
— А когда у меня была плохая работа? Veni, Vidi, Vici!** Вроде все на месте, можно и поужинать, — не без удовольствия ответила Война и вытащила из дорожной сумки большой глиняный сосуд с узким горлышком и головку твердого белого сыра. Приподняв сыр над расстеленным ковриком, Война демонстративно разжала руки, и головка, упав, разделилась на аккуратно нарезанные куски. Заметив, что Любовь пристально наблюдает за ее действиями, она произнесла:
— И что опять не так? Ну ты же сама просила, чтобы никакого оружия не было. И как же мне, по-твоему, надо было нарезать без ножа этот сыр? Оставь свои капризы для поэтов, я и так много тебе прощаю, а еще больше позволяю и терплю твои выходки, и ты не можешь этого отрицать.
— Нет, я не отрицаю, но считаю, что ты не должна существовать в мире, ибо, по моему разумению, ты большое зло, — вздохнула Любовь.
Война усмехнулась, покачав головой, и достала из походного мешка две глиняные пиалы для вина, разлив в них напиток темно-красного цвета, она любезно протянула пиалу Любви, которую та приняла, поблагодарив чуть заметным кивком головы. Они выпили и принялись, не спеша, пробовать сыр. Насладившись несколькими кусками, Война нарушила тишину:
— Вот скажи мне, кроме того, что я зло, что есть ты и что есть я в этом мире? Да не будь меня, люди так и сидели бы на ветках и питались бы травой. А свои любовные вздохи в лучшем случае записывали бы на древесной коре или пещерной стене. Я именно та сила, которая заставляет двигать цивилизацию, как это ни парадоксально. Я же и та сила, которая служит наказанием за грехи людей. Ну а ты, что бы ты была без меня?
— Ты приносишь страдание, — ответила Любовь.
— Равно так же, как и ты, — парировала Война, — я убиваю мгновенно, ты же вселяешь безнадежность, безысходность, иногда разочарование, а то и вовсе способствуешь сомнениям в Его существовании, когда люди не могут добиться взаимности, — произнеся эти слова почти шепотом, Война манерно оглянулась вокруг, демонстрируя конфиденциальность разговора, и указала пальцем вверх, недвусмысленно давая понять, о ком идет речь. — И вот твои жертвы, не найдя выхода, уже помышляют о войне, о насильственном захвате предмета обожания, и без меня им уже не обойтись, ты своими руками ведешь их ко мне. Я наиболее короткий путь в достижении цели, а люди с некоторых пор не бессмертны и в большинстве своем вовсе не собираются стоять половину жизни под балконами, изливая слезы в поэтических признаниях к своим избранницам, пока те, шурша платьями, не соизволят появиться. Они быстрее покоряются героям с гладиусом, хотя и такие есть, которые буквально млеют от лютни.
— Он говорил, что Любовь есть Я.
— Это предназначалось для тех двоих, которых создал Он сам, пока они не нарушили Закон, — грубо перебила Война. — И заметь, не покарал их немедленно, а наоборот, отнесся к ним, как к непослушным детям любящий родитель, позволил им жить так, как они пожелали сами, а именно в грехе, правда, с некоторыми условностями. И вот с ними ты сама изменилась, в том числе стала продаваться и обмениваться, превратилась в товар. Тебя стали покупать, и, позволь мне усомниться, где же здесь есть Он?
— Тебе тоже есть цена, — сопротивлялась Любовь.
— Всему есть цена в мире, но я очень дорогое удовольствие, я удел состоятельного общества и умных, сильных царей, — с достоинством заключила Война и вновь наполнила пиалы. Светлячки расселись на стенках сосуда, казалось, тоже внимательно слушали беседу, свет несколько потускнел. Любовь хлопнула в ладоши, и маленькие насекомые оживились, опять наполнив светом трапезное место.
— А ведь, знаешь, почему я всегда зову тебя к себе, почему желаю видеть тебя рядом? Потому что никогда не смогу убить тебя, даже пожелай я этого, — вновь нарушила тишину Война. — Мы так похожи с тобой в своем предназначении. И ты, и я заставляем людей смотреть на звезды и совершать невероятные поступки. Могу и должна признать, что ты сильнее меня. В моем ремесле есть препятствия, у тебя же их нет вовсе, как и нет границ в любом понимании. Я инструмент, ты естество.
— Мое оружие — это добрые чувства, твое же — алчность, зависть, желание превосходства, обогащение и насилие. Ты не ведаешь пощады, сметая всех на пути, не испытываешь жалости даже к детям, — ощутила брешь в обороне Войны Любовь.
— Ты говоришь о том, что двигает людьми, я же лишь средство для достижения цели. Ну пойми, над кем мне нужно превосходство, разве что над тобой? Так это невозможно. Зачем мне богатства или какие-то там территории, в конце концов, ну зачем мне да хоть взять тот же Иерусалим? А что касается детей, то коли люди не думают о них, мне-то какая тогда в них нужда? Но в итоге цель у нас одна, это победа. А где победа, там и побежденные, ущемленные, недовольные результатом, своей участью и свалившимся на других счастьем, и вот уже зависть и злоба дает свои всходы. Ну а дальше опять ко мне, — невозмутимо отмахнулась Война.
— Чистую душу невозможно сбить с пути, и никакая война не способна изменить такого человека.
— Ну-у, ты об этом вздорном испанском старике Сервантесе? Так позволь тебе напомнить, что, даже потеряв в сражении левую руку, будучи в морской пехоте, он еще не раз обращался к ремеслу солдата, пытаясь выбраться из нужды. Но даже после того, как своим великим сочинением буквально посмеялся над многочисленными опусами того времени о благородстве и любовных шашнях, он так и не добыл себе состояния — ни шпагой, ни пером. Как видишь, ни ты, ни я ничем ему не помогли. Ты укрепляешься в своей правоте благодаря более всего именно мне, ибо, пройдя со мной рядом определенный путь, доказываешь свою непостижимую жизнеспособность! — Война поднялась с места, уставившись на Луну, сложила руки на груди.
— Да я больше, может, о Горации. Ведь можно поменять страну, веру, говоря его языком, «оказаться под любым небом», но вот душа всегда останется одна.
Война осмотрела черное дерево сверху донизу, затем рукой, одетой в красную перчатку, осторожно прикасаясь, стала водить по стволу:
— А ведь знаешь, вот итог человеческой любви к невинной душе. Любовь сначала предупреждала, потом довела до предательства, оцененная в тридцать монет, а потом вот это дерево как эшафот. Так суждено, стало быть, остаться в сознании всего мира непонятым, презираемым и осуждаемым, ввергнув свое имя в нарицательное понятие. Не смог понять и постичь этот человек неотвратимость того, что должно было произойти. Страшное преступление и несмываемый позор, и заметь, моего участия тут нет абсолютно никакого, а твое имя произносил и один, и другой. А те двое? Там, в долине. Один совершил убийство из любви или сострадания, что, собственно, уже не столь важно, и не посчитал это преступлением. Другой и вовсе не вспомнил о причине, побудившей его взять оружие в руки, малодушно пожалел лишь о собаке, которую и видел-то всего раз, а тем не менее желал о ее смерти в угоду себе.
Такого страшного удара Любовь не ожидала и сейчас пребывала в молчаливой грусти, даже не пытаясь подобрать слов, чтобы ответить или оправдаться. Постояв еще немного, Война тяжело вздохнула и присела на свое прежнее место, взяв для чего-то ломтик сыра, стала мять его пальцами, превращая в крошки.
— Ты не приглашай меня больше к себе, — наконец выдавила из себя Любовь хриплым голосом.
— Ну отчего же такая немилость? Мы с тобой не входим в список пороков, о которых был извещен Моисей, и кому же, как не тебе, дано достойно противостоять мне? Позволь предложить еще вина? — и, не дожидаясь согласия, Война вновь наполнила пиалы.
— Время собирать разбросанные камни там, на Земле, наступило уже давно, но никто почему-то не торопится этого делать, — Война щелкнула пальцами, и рассыпанные крошки вновь собрались в цельный кусок сыра. — Хотя там не все так просто. Несобранные камни переходят к потомкам и так далее, превращаясь в непомерный груз обязательств, тем не менее требующий участия.
— Прости, но я ухожу.
— Да полно, полно тебе, ранимая ты душа, даже не в состоянии постоять за себя. Как же ты тогда собираешься защищать свои идеалы? А ведешь себя со мной так, потому что знаешь, я не зайду и не ударю тебя в спину, да и вовсе не собираюсь этого делать, а уж сейчас и тем более. Прошу тебя, останься со мной. Ну не Предательство же мне приглашать, это ни у кого не в почете, или своих вечных спутников. И пусть тебя не удивляет, что понятие о благородстве имею и я, пусть несколько и отличное твоего. И уж доверься, люди всегда будут нуждаться во мне, — уже более осторожно подбирая слова, продолжала Война. — А хочешь, давай пригласим сюда этого Лонгина и поинтересуемся у него, что есть ты и я. Только наперед скажу, нет нужды в его присутствии, да и слишком много чести для человека, я сама отвечу на эти вопросы.
— Любопытно было бы узнать, чем ты можешь осчастливить да хоть взять этого сотника, — не без интереса спросила Любовь.
— Можешь не спрашивать. Давай порассуждаем, что дала ему каждая из нас? Благодаря мне он сделал карьеру, положение в армии, довольно сносный денежный аттестат. Что нужно еще человеку его статуса? Как много и как мало, неправда ли? А вот теперь ты. В результате необратимых обстоятельств подтолкнула его совершить убийство, и ладно бы было дело, если бы все на этом закончилось, но нет, он бросил все и пошел проповедовать идеи того, кто недавно был для него преступником, по-своему истолковав понятия веры, выделив ее в отдельный пласт. И каков итог? Он оставил своего господина и отправился на родину, где его обезглавили, а после вернули голову в Иерусалим, где и выбросили за городские стены. И что же далее? Уже другие люди, воспылав состраданием и помня его заслуги, сделали его идолом, окружили ореолом святости. И все это от бесконечной любви. Моя же правда в том, что именно с твоим именем на устах и уверовав, что Он есть ты, люди лезут на каменные стены, убивая друг друга. Это из-за любви ближнему совершенствуют оружие, изобретая все более совершенные способы добиться превосходства.
Любовь обратила свой взор в ту сторону, куда еще вечером отправились Лонгин и его спутник.
— Напрасно ты сомневаешься. Да явись этот римлянин сюда, вряд ли он смог опровергнуть мои слова, — сказала Война.
— Так получается, что я не совершенна, по-твоему? — спросила Любовь.
— Ну зачем ты так. Ты значишь ровно столько, сколько Он задумал. Иначе как же можно тогда объяснить, что даже тварям свойственны прекрасные чувства, искренняя преданность, а уж их-то точно никакой смертью не испугать. Они гибнут, защищая свой дом и потомство, и абсолютно бесплатно.
— Скажи, Война, почему ты никогда не показываешь свое лицо?
— Глаза могут выдать слабые места, и я стану похожа на тебя, а я просто обязана быть сильной и жестокой, без всяких компромиссов, потому люди и играют по моим правилам. Тем более что мне кажется, ты будешь несколько разочарована, увидев мое лицо, а потом засомневаешься, насколько оно именно мое.
— Даже твое вино и то цвета крови, ты пьянеешь от своего искусства.
— Вовсе нет. Цвет здесь абсолютно не причем. Если хочешь, исключительно в угоду тебе… — и Война, сделала пас рукой в воздухе, отчего в пиале Любви заиграло белое вино. — Не пытайся меня поймать на кровожадности. После каждой попытки обвинить меня тебя ждет разочарование, неужели тебе мало того, как люди используют тебя? Каждый раз, вселяясь в души, ты думаешь, что это твой дом навечно, но ответь сама себе, сколько раз ты оказываешься права и как надолго?
— Ты врываешься в такие дома и делаешь людей несчастными.
— И тут не соглашусь с тобой. Даже на войне люди могут находить друг друга и быть счастливыми. Большее же зло, чем я, это сомнительные человеческие слабости, похоть, одним словом, как в свое время Содом и Гоморра, заметь, не сотрясаемые в то время военными распрями. А с другой стороны, взаимные чувства какой-нибудь прекрасной персиянки и отважного рыцаря на крепостной стене под дождем стрел и копий, в то время как враждующие армии рвут друг другу глотки. Так вот, возьмешься ли ты спасать эти два города, жители которых пренебрегают тобой, или выберешь всего лишь этих двух людей? Я думаю, что в выборе не будет сомнений. И как тут не заслушаться пиитов, которые пересказывают такие события, облачив сюжет в романтические подробности, и никому и в голову не приходит проверить достоверность некоторых фактов. И вот ты и я мирно уживаемся в стихотворных формах, заставляя дам вздыхать и мечтать о войне, которая тоже может предоставить шанс встретить своего героя, обвешанного оружием, при этом даже нелишне будет упасть без чувств. И заметь, совершенно позабыты мои спутники, как будто я существую в полном одиночестве, без своей свиты.
— Как ни прискорбно мне это слышать, но ты права, — произнесла Любовь, внимательно наблюдая за Луной, отражавшейся в пиале с вином. — Люди слишком легкомысленны по отношению ко мне, иногда у меня возникают сомнения, нужна ли я вообще этому миру.
— Нужна, еще как нужна, ты просто необходима. Не станет тебя, и меня уже не остановить никогда.
— Но должен же быть выход, настанет же когда-то конец твоему торжеству!
— Собирайся, и мы отправимся с тобой в земли германцев, где я покажу тебе счастливую мать, качающую в люльке младенца и благодарящую Его это за счастье, после того как пережила она смерть трех своих маленьких детей**. Убей его, и может так статься, что ты спасешь миллионы невинных. Сможешь ли ты пренебречь своими принципами? Ах, да! Ты же Любовь, как же можно убить невинное дитя? Нет, ни тебе, ни мне этого не дано, в таком случае заслуживаю ли я тогда твоего осуждения? — закричала Война. — Руина, где ты? Встань здесь!
Внезапный ветер поднял песок в воздух, и перед ними появился огромный конь темно-рыжей, буквально огненной масти с черной гривой и таким же хвостом. Война буквально взлетела в седло. Сосуд с вином перевернулся, залив походный коврик красно-черным, обагрив куски сыра. От нарастающего ветра, который буквально рвал в клочья куски материи, плащ ее превратился в лохмотья. Конь встал на дыбы, извергая огненные струи из ноздрей. Глядя с высоты конской спины на Любовь, Война вытянутой рукой указала на долину, наполнившуюся заунывными звуками многочисленных голосов, похожих на произносимую букву «М». Там, внизу, появились бесконечные колонны людей в саванах, несущих зажженные свечи, монотонно раскачиваясь из стороны в сторону. Жуткое зрелище заполнило пустынную местность от горизонта до горизонта.
— Вот, полюбуйся, подобные младенцы, рожденные в любви, ведут всех их, этих несчастных, сначала ко мне. Иди и смотри!
Война сорвала с Любви плащ, ветви страшного дерева обвили ее плечи и голову, не позволяя отвести взгляда от долины, но Любовь, кажется, и не сопротивлялась. Из ее прикрытых глаз струйкой побежала кровь.
— Тебя уже один раз распяли, и опять же моей вины тут нет, — не унималась Война. Руина вскинул ногу и копытом разбил пузырь, служивший лампой. Светлячки стали разлетаться, но Война, выпустив струю холодного пара, буквально заморозила насекомых, ловко подхватила их в ладонь:
— Я позабочусь о них, верну на место. А с тобой мы еще увидимся, и даже более того, будем вместе, хочешь ли ты этого или нет. Ну что же, прощай, Любовь!
* Небо, не душу, меняют те, кто через море уходит (лат.) Гораций
* Пришел, увидел, победил (лат.)
** Речь идет о рождении А. Гитлера, мать которого потеряла трех детей, умерших во младенчестве.