«Вы могли прийти в новом пальто, которое он никогда прежде на вас не видел, но и при переполненных вешалках он выдавал вам его безошибочно.
Если он в конце вечера бывал сильно пьян, то, сидя у барьера и мельком доброжелательно взглядывая на подходящих, тут же указывал пальцем своему напарнику, где висит то или иное пальто.» (К. Ваншенкин).
В 1960-е годы графиня Олсуфьева посетила Москву. Захотела взглянуть и на свой бывший особняк. Пройдя по залам, она увидела знакомую дверь: «Здесь была моя детская.» На детской, правда, висела табличка «Партком».
Все логично – в старинной усадьбе князя Б.В. Святополк-Четвертинского/Олсуфьевых/ Шаховских уже давно размещался Центральный дом литераторов, штаб-квартира литературной тусовки тех лет.
Не имело значения, насколько талантливы или знамениты был писатели, был в Москве адрес, где они встречались, невзирая на статусы и регалии.
Это был дом на две улицы – редкость для Москвы.
Его старая часть – тот самый дом графини Олсуфьевой – выходит на Поварскую. А в 1950-х годах писателей стало много, а места для культурного общения за «чашечкой» алкоголя – мало. Вот и пристроили новую часть, с фасадом на Большую Никитскую.
Выросла площадь ресторана (было несколько залов, в том числе Дубовый и Пестрый), появились зрительные залы, где литераторы могли встречаться со своими поклонниками.
Ресторан ЦДЛ был местом, что называется, намоленным. Он воспринимался писателями как гостеприимный цеховой клуб, без свойственной творческим объединениям СССР казенщины и формализма.
Здесь всегда можно было встретить коллегу, что-то отмечающего за столиком. Подсесть, выпить-закусить, почитать свои произведения, послушать приятеля, опять выпить-закусить…
И так до тех пор, пока не достигнешь нужной кондиции, в зависимости от которой творческое застолье могло закончиться либо мордобитием, либо братанием.
ЦДЛ многим завсегдатаям запомнился своими людьми-символами
Это многолетний директор Борис Тарасов, официантки Тамара и Шурочка, вышибала Аркадий, проверявший у гостей удостоверения, буфетчица Полина. Последняя наливала в долг, а сумму долга записывала в амбарной книге не в рублях, а в граммах («грамм-запись», как шутил поэт Михаил Светлов).
Или гардеробщик Афоня, который знал посетителей не по лицам, а по плечам и осанке. В своей работе Афоня достиг высочайшей степени профессионализма – он не давал номерков. Такой уровень мастерства был следствием длительной практики.
Он «вешал польта» с юности, вспоминал, что его бил в свое время Сергей Есенин: «Загонит за польта и дерется. Но не больно. Зато уж и платил!»
Но с возрастом Афоня стал путать клиентов и однажды совершил непоправимую ошибку. Как-то раз он выдал Виктору Ильину – генералу КГБ в отставке, большому писательскому начальнику – не его кожаное пальто, а старый потрепанный плащ какого-то обычного литератора.
«Пора тебе, Афоня, на пенсию!» Но совсем не уволили, а перевели чудо-гардеробщика в здание поблизости – в раздевалку Союза писателей, который находился в знаменитом Доме Ростовых.
При подготовке поста использована книга: А. Васькин «Повседневная жизнь советской богемы от Лили Брик до Галины Брежневой».