КУКЛА
Мне было около 4 лет, когда я осознанно увлеклась любимой всеми девочками того времени игрой ― "дочки-матери". Дочкой я называла видавшую виды куклу в сером потрепанном платье и старых башмаках из грубой белой пластмассы. Обычно у всех кукол пустые, ничего не выражающие глаза. Но только не у моей. Один глаз у игрушки открывался и закрывался чуть позже другого, что приводило меня в восторг, потому что казалось, что кукла мне подмигивает. Совершенно не помню, как эта «непослушная девочка» попала в наш дом. Возможно, подарили сердобольные соседи. Мы жили тогда очень скромно, даже по меркам маленького села, затерянного в лесах Ярославской области. Назвала я свою куклу незатейливо: Кукла.
Моя мама, неожиданно ставшая бабушкой для Куклы, включилась в мою детскую игру по-взрослому. Каждое утро мне разрешалось ставить на край ещё тёплой плиты русской печки алюминиевую кастрюльку с водой ― так я готовила кашу Кукле. Во время большой стирки я мусолила в глубокой тарелке серое платьице, щедро намыливая его хозяйственным мылом. Вечером укладывала Куклу спать, пела ей колыбельные песни собственного сочинения. Утром, пока мама аккуратно заплетала мне косы, я деревянной расчёской нещадно драла синтетические волосы своей дочки. Кукла безропотно терпела все проявления моей детской любви и только подмигивала своими голубыми глазами. Счастье моего детского материнства длилось почти год.
Всё разрушил Модест Петрович! Именно так звали нашего соседа - тезку великого композитора. Беспробудный пьяница и при этом добрейший чудак по фамилии Ёршиков был одинок. Очень любил детей и имел одну милую привычку ― любил старик слушать радио. Не то радио, что дома подключалось к радиоточке, а то, что вещало с высокого столба в центре села.
Это был целый ритуал. Походкой "улица, улица, ты, брат, пьяна" Модест Петрович шёл к столбу и усаживался на пригорок, аккурат под рупором, прикрывал глаза и, казалось, дремал. Отнюдь. Старик ждал выступления ― популярной в то время певицы ― Людмилы Зыкиной. С первыми нотами знакомой песни Модест Петрович оживал, начинал покачиваться в такт мелодии, подвывать Людмиле Георгиевне, размахивать руками и плакать. Плакал Модест как ребенок, всхлипывая и размазывая по морщинистому лицу горючие слёзы, плакал самозабвенно, не стесняясь, не таясь. С последним аккордом любимой песни старик затихал, поднимал правую руку, резко опускал и говорил всегда одну и ту же фразу: «Люська, сука, как поёшь!» Затем, кряхтя и сопя, он поднимался и шёл к кому-нибудь из односельчан в гости в надежде на рюмочку-другую чая.
В тот день выбор пал на наш дом. Надо сказать, что родители мои были небогаты, но гостеприимны, Модеста жалели и часто подкармливали. Петрович знал, что вчера мой отец вернулся с охоты, а значит сегодня можно рассчитывать на вкусный ужин и стаканчик бражки.
Он ввалился к нам на кухню, напевая «А мне семнадцать лет...», и рухнул на стул. Именно на тот стул, на котором моя Кукла ждала обед! Я только вскрикнула, а мама застыла с тарелкой в руке. Повисла немая пауза. Модест растерянно смотрел на нас, всё ещё не понимая произошедшего. Потом медленно поднялся и отошёл. Из раздавленных пластиковых обломков на меня смотрели голубые немигающие глаза Куклы.
Стало холодно, страшно и одиноко. От ужаса я не смогла вымолвить ни слова. Тихо ушла в свою комнату и почему-то сразу заснула.
Проснулась я поздней ночью от неясного шума. С кухни доносились голоса отца, мамы и Модеста Петровича. И ещё сильно пахло резиновым клеем. Я тихонечко встала и передо мной открылась картина, которая и по сей день стоит перед глазами: мама с папой уговаривают Модеста отдать им игрушку, а он нежно качает Куклу и тихонько плачет, подвывая: "Издалека долго течёт река Волга... "
Татьяна Масленникова, 13.06.2020, Мурманск