Три года назад, 15 июня 2017 года ушёл из жизни Алексей БАТАЛОВ. За 30 лет до этого я опубликовал в газете СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ РОССИЯ, которую я делал после закрытия МОЕЙ ГАЗЕТЫ с тем же коллективом, интервью с великим актёром, записанное Андреем Ванденко:
По дороге к Вам, Алексей Владимирович, встретил своего знакомого, который, узнав, куда я иду, не придумал ничего умнее, чем брякнуть: “А разве Баталов еще жив?” (напомню, это материал 1997 года – Е.Д.) Так обидно за Вас стало! Вот, думаю, блин, народ: заживо похоронили.
– И зря, между прочим, обиделись. Моя последняя картина настолько удалилась в прошлое, все, что связывает меня с кино, перешло в такое воспоминательное наклонение, что немудрено запутать, жив я еще или уже мертв. Со времен ленты “Москва слезам не верит” минуло пятнадцать лет (напомню, это материал 1997 года – Е.Д.), и с тех пор я не снимался. Наверное, умер, полагают некоторые зрители…
– И они правы? Вы конченый человек для кино?
– Знаю, это признак дурных манер, но позволю себе ответить вопросом на вопрос: в каком советском или, если изволите, российском фильме последних лет Вы хотели бы меня видеть? Я для себя ничего не сумел найти.
– По причине этой разборчивости Вы и сыграли за свою жизнь всего десяток ролей в кино?
– Я понимаю актеров, которые говорят, что надо браться за все. что предлагают. Однако сам я так никогда не поступал. Останься я в театре, наверное, пришлось бы больше работать на сцене, а в кино я могу позволить себе роскошь выбора.
… Вот Вы сказали: “Разве Баталов еще жив?”
– Это не я сказал.
– Да-да, помню, я как пример привожу. Актер умирает не тогда, когда физически перестает пить чай, а когда исчезает из поля зрения зрителя. Не может артист складывать, как писатель, рукописи в стол или, как композитор, копить нотную партитуру, которую найдут после его смерти. В театре я, наверное, умер бы для зрителя гораздо раньше… Хотя, безусловно, сегодня ситуация принципиально изменилась, и в моих силах пойти и сыграть то, что могу и хочу.
– Что же останавливает?
– Вероятно, пока не готов к этому шагу. Я привык к сопротивлению, наверное, мне даже скучно будет, если все вдруг пойдет гладко, без сучка и задоринки. Иногда я сам себе устраиваю испытания, если не хватает внешних раздражителей. Может, во мне есть что-то японское?
– Почему японское?
– Вероятно, Вы слышали, что у японских художников существует некий невероятный, садистический ритуал. Мастера, достигшего совершенства, заставляют сменить имя и начать все с нуля. Приходится утверждаться заново. Есть художники, трижды проходившие путь наверх.
У нас такого обычая нет, но я по-своему экзаменовал себя. Представьте, каково было мне уже в наше время оказаться на Западе. Я не говорю ни на каких языках, кроме русского, а меня позвали ставить спектакли, вести мастер-классы, читать лекции. Совершенно новый поворот! Это здесь работает магия имени, а там Баталова никто не знает. Я играл с самим собой, мне нужно был проверить, чего я стою.
– И чего же?
– В денежном выражении это оказались не такие уж большие суммы, но профессионализм свой я доказал, в Америке заметно прибавилось желающих видеть меня в качестве своего преподавателя.
– Но и в России на количество учеников Вы пожаловаться, похоже, не можете?
– Да, я работаю деканом актерского факультета ВГИКа (напомню, это материал 1997 года – Е.Д.). Веду творческую студию на втором курсе…
– Вы не испытываете дискомфорта от того, что не можете сказать студентам: ”Делай, как я!” и показать не картину пятнадцатилетней давности, а что-нибудь свеженькое?
– Нет, комплексом неполноценности я не страдаю, а учить ведь можно не только на киноработах. Мне всегда помогал пример бескомпромиссных людей, живших рядом. Как правило, все они были безнадежно бедны материально, но компенсировали это духовным богатством. Ахматова, Зощенко, Пастернак, Бродский – я знал этих людей, видел их жизнь. В какой-то момент меня забрал к себе на воспитание Виктор Ефимович Ардов. И там я понял, что означает понятие “дом”. Помню, как прямо с вокзала привез к нам вернувшуюся из сталинских лагерей Лидию Андреевну Русланову. Она была совершенно седая…
Меня никто ничему специально не учил, не науськивал, но это и не требовалось. Я и без объяснений знал, что моя бабушка, главврач Владимирской больницы, никогда не была врагом народа. И один дедушка не был, и второй, и оба дяди не были. Все они сидели по пятьдесят восьмой статье, считались врагами народа, но что бы мне ни пытались вдолбить в школе пионерские или комсомольские начальники, я никого из родни не предал. Один родственник похоронен в братской могиле во Владимире, второй остался на лесоповале под Кондалакшей… бабушка умерла после войны, отсидев Бог знает сколько лет за то, что была дворянкой и еще кем-то, кем быть возбранялось.
По большому счету, крупным упущением идеологических органов явилось то, что меня приняли в школу-студию МХАТ.
– Прошляпили?
– Наверное, пожалели. Христа ради взяли…
Вы можете себе представить, что я никогда не был членом компартии?
– Сегодня (напомню, это материал 1997 года – Е.Д.) уже могу. А лет десять назад – с трудом. Особенно с учетом Ваших бесчисленных наград – и Звезда Героя, и звание народного артиста, и всевозможное лауреатство.
– Да, раньше такое полагалось только идеологически выдержанным товарищам. Может, мне с удовольствием и не давали бы наград, но как? Картины ведь получали призы?
– На вручение “Оскара” за фильм “Москва слезам не верит” вы с Меньшовым, часом, не ездили?
– О чем Вы! По Москве долго ходили упорные слухи, что это провокация. Не могли поверить, что американцы дадут “Оскара” не экранизации Достоевского или Пастернака, а классическому советскому фильму. Потом мне рассказывали, что тогда в Лос-Анжелесе за наградой вышел под хохот зала уполномоченный товарищ в наглухо застегнутом пиджаке…
– Мы снова вернулись в разговоре к “Москве…”, и я хочу задать вопрос, на который, понимаю, нельзя дать вразумительный ответ – и все же… Почему Вы столько времени не снимаетесь (напомню, это материал 1997 года – Е.Д.), а Вас любят с прежней силой, когда других давным-давно забыли бы? Может, пятнадцать лет – это та самая пауза мастера, о которой столько говорят?
– Нет, полтора десятилетия, думаю, все же перебор. Больше похоже на обет молчания…
Но – любят. Странно, да? Даже ваш товарищ, записавший меня в покойники, допускаю, ко мне хорошо относится, раз помнит. Это удивительно… Вы нечаянно коснулись темы, которая меня чрезвычайно волнует. Главный вопрос всегда – это вопрос цены. Легко потерять лицо, раствориться в толпе, если пойти на поводу у моды, слепо следовать желаниям зала.
– Нельзя работать на потребу?
– Так тоже неверно. Актер, не собирающий зрителей, не актер – в этом-то вся и мерзость нашей профессии. Но ведь зрители тоже бывают разными. Значит, важно решить, кому именно ты хочешь понравиться.
PS
После публикации этой беседы Баталов снялся всего дважды, в эпизодах – в одной из серий цикла "Чехов и Ко" (тридцать новелл по рассказам Антона Павловича Чехова, 1998 год) канала ТВ-6 и в роли самого себя в ленте "Карнавальная ночь 2, или 50 лет спустя" (2006). Последние 11 лет жизни не снимался вовсе. У актёра были проблемы с сосудами, отчего часто кружилась голова. Во время очередного обострения болезни в январе 2017 года он упал дома и сломал шейку бедра правой ноги, а через месяц ему была проведена восстановительная операция, после которой он уже не покидал стены больницы вплоть до своей кончины. За день до смерти его причастил священник в стенах больничной палаты. Алексей Владимирович скончался во сне, в 6 часов утра 15 июня 2017 года, на 89-м году жизни, в Москве.