Однажды я случайно забрела в Старый Английский двор на Варварке – тысячу раз проходила мимо, любуясь белокаменными палатами, а внутрь никогда не заглядывала. Других посетителей не было, смотрители скучали и были рады поболтать о том, о сём. Спросила, давно ли открылся музей, оказалось давно, в 1994, а я и не знала! И мне рассказали историю чудесного спасения. В середине 60-х это здание было совсем не похоже на палаты XVI века, многочисленные перестройки превратили его в заурядный старый дом, который снести совсем не жалко. На его месте уже запланировали построить проезд к гостинице Россия. Но в дело вмешался архитектор Петр Барановский, с помощью группы студентов он разобрал часть стен и потолок в некоторых помещениях и обнаружил своды древних палат. Эта находка помогла сохранить и это здание, и другие постройки на бывшей улице Разина. Захотелось узнать, кто же этот героический архитектор, о котором с таким трепетом рассказывают смотрители? И открылась мне история жизни, достойная приключенческого романа. Но роман штука долгая, попробую для начала изучить небольшой, но очень показательный отрезок жизни Петра Дмитриевича.
В 1925 году он начал реставрировать Казанский собор на Красной площади. За два с лишним столетия храм оброс толстым слоем штукатурки и лишними пристройками, Барановский намеревался вернуть ему изначальный облик. Такой метод реставрации он применял уже не раз, и многие коллеги его не одобряли, потому что попутно уничтожалась работа архитекторов, например, ХVIII века, которая тоже имела историческую ценность. Но дело было не только в том, что Петр Дмитриевич предпочитал средневековую архитектуру более поздней, важнее то, что по опыту переговоров с представителями власти он знал, что чем древнее сооружение, тем больше шансов спасти его от сноса.
Чтобы не портить внешний вид площади, Барановский не стал строить леса вокруг храма, а работал, спускаясь по веревке, привязанной к основанию креста. Не хотел нарушить красоту, даже на время, ведь его призвание было её спасать. А высоты он никогда не боялся, даже после того, как однажды чуть не погиб, осматривая купол очередной церкви — сломалась доска, по которой он шел, высота была метров десять! Тогда он несколько дней полежал в больнице и продолжил работу, некогда было болеть.** «...Я всегда хотел раздвоиться, растроиться, раздесятериться, чтобы успеть побольше сделать»*.
Под штукатуркой обнаружился декор в виде кокошников, который прекрасно сохранился с XVII века. Работа была сложная и кропотливая, но чем больше храм освобождался от наслоений, тем вернее казалось предположение, что автором проекта был таинственный зодчий Фёдор Конь. Известно, что он строил стены Смоленского кремля, московского Белого города, а главное, – Болдинского монастыря под Смоленском. Недалеко от тех мест Барановский родился и вырос, там впервые увидел старинную шатровую церковь и был поражен её красотой и мастерством тех, кто её построил. Введенская церковь в Болдино была первым храмом, который он самостоятельно обмерил и исследовал как начинающий архитектор и реставратор. Ему было тогда 18. «...Дождаться лета терпения не хватило и на святки явился в Болдино с помощником, братом Иваном... Церковь была пуста, только в углу стояла огромная старинная печь. На полу — снег, нанесенный через окна и сквозные трещины. Смахнув картузом пыль с печки, увидел ослепительные краски изразцов. Это было потрясением! Красота сказочная и таинственная! ...Две недели, коченея на ветру и морозе, обмеряли ветхий памятник. Карнизы, разрушенные корнями трав, осыпались. Шатер был испещрен забитыми кирпичной трухой трещинами. Приходилось действовать осторожно, наощупь.»* С тех пор он чувствовал особую духовную связь и с этим местом, и с Фёдором, который вроде бы тоже был родом из под Смоленска. Поэтому так важно было восстановить Казанский собор таким, каким его задумал архитектор.
В 1930 году, когда храм почти уже вернулся к своему изначальному облику и выглядел непривычно нарядно, украсившись вновь обретенными кокошниками, внезапно пришел приказ свернуть все работы и готовить здание к сносу. То, что собор был построен в XVII веке в честь победы народного ополчения над польскими захватчиками, только не на долго отсрочило уничтожение. Может быть, оставаясь потертым и неприметным, он простоял бы дольше?
30-е годы оказались самыми напряженными и болезненными в непростой жизни Петра Барановского. В 1930 году был уничтожен Симонов монастырь. Успенский собор XV века взорвали и разобрали на кирпичи, а могильные плиты старинного некрополя использовали для строительства дороги. Барановский до конца жизни обходил это место, слишком больно было видеть остатки монастырских стен и современный дом культуры, выросший на месте взорванного собора в 1937… Тут можно было остановиться, закрыться в кабинете, писать мемуары и научные статьи, или просто уехать из страны. Но кто же будет спасать и лечить то, что ещё можно спасти? Он продолжил работать, и вот новая беда – просят обмерять перед сносом собор Василия Блаженного. С этим связана, наверное, самая известная из легенд о Петре Барановском, как он в одиночку остановил снос. Но на самом деле он не запирался в храме, не угрожал самоубийством и не залезал в ковш экскаватора. Только доказывал, объяснял, искал новые и новые доводы, как делал до этого уже много раз, и, конечно, не он один. После очередного неудачного разговора в отчаянии отправил телеграмму Сталину, но что на самом деле повлияло на окончательное решение, точно не известно. О том, какое решение было принято, Барановский узнал только через три года, когда вернулся из заключения.
Его арестовали в октябре 1933 года за «антисоветскую агитацию». Позже он писал, что «все последующее, то есть три года лагерей, меркнет, несмотря на все трудности, перед кошмарной трагедией допросов, искусного обмана, больного сознания и моральных пыток, испытанных во внутренней тюрьме».* Во время допроса следователь говорил, что вот сейчас уже во всю разбирают Василия Блаженного, что было самой страшной пыткой. В лагере было проще, к работе в тяжелых условиях он привык. Построил музей и электростанцию, и с благодарностью «за ударный труд» вернулся в Москву. С вокзала сразу же на Красную площадь, проверить, как там? Василий Блаженный, слава Богу, на месте, а вот Казанский наполовину разобран. Жить в Москве бывшему заключенному запретили, пришлось каждое утро приезжать из Александровской слободы, делать замеры и фотографии, а к вечеру спешить обратно, чтобы успеть отметиться в милиции. Барановский был уверен, что когда-нибудь эти данные пригодятся для восстановления Казанского собора, и не ошибся! Через много лет он передал папку с чертежами и фотографиями одному из своих учеников, и в 90е годы храм был выстроен заново на прежнем месте. Выглядит он, на мой взгляд, более ярко, чем представлял себе Петр Дмитриевич, и немного напоминает торт с кремом, но главное – стоит, украшает площадь.
Всю жизнь он уверенно плыл против течения. Закончил институт весной 1918, вокруг гражданская война, а он добывает брезент – укутать обстрелянные храмы в Ярославле, чтобы дождь не смыл уникальные фрески. Он мог быть убедительным докладчиком, если дело касалось спасения очередного здания, но не хотел предпринять немного усилий, чтобы переехать из холодной комнаты в Новодевичьем монастыре в более комфортные условия. О том, что хорошо бы получить научное звание, задумался годам к 70, только для того, чтобы в очередном коллективном ходатайстве его подпись выглядела весомее. Но не хватало научных работ, некогда было их писать, потому что «лучше один спасенный памятник, чем десятки диссертаций»*. Он прожил 92 года и ушел за год до начала перестройки, в 1984 году. Как будто чувствовал, что миссия выполнена: его активная деятельность началась сразу после революции и продолжалась почти до распада СССР, когда в стране перестали разрушать храмы и даже начали кое-что восстанавливать.
Ни памятника, ни музея, посвященного Барановскому, в Москве пока почему-то нет, зато можно с благодарностью его вспоминать, любуясь соборами на Красной площади, гуляя в Коломенском или в Крутицком подворье.
* Из книги Ю.А.Бычкова «Житие Петра Барановского». Москва, издательство «Советская Россия», 1991.
** Из книги Владимира Десятникова «Дневник Русского». Москва, «Синергия», 2009 г.