Продолжение "Вперёд, Тамара! Только вперёд!"
Володя поджидал нас, стоя под сосной, держась обеими руками за автомат, висящий на груди. Он был бледен, взволнован, но старался не выдавать своего почти шокового состояния.
– Что, Володь?
– Я его видел, мужики. Пошёл по тропинке вниз, к реке. У него охотничий карабин с оптикой.
– Пошёл? Не побежал?
– Нет. Медленно-медленно пошёл. Кажись, бухой в драбадан.
– Молодец, что не стал стрелять. Их там, может, отряд целый.
– Да не-е-е… Это я не от ума. Очканул в человека стрелять. Простите, парни. Впервые в жизни такое. Зверя я немеряно перебил на охотах, а вот в человека… Очкую я…
– Ладно. Мы все такие здесь. Никто ранее себе подобных не убивал. Почти. Только этот… Это не человек, Володь.
– Да, Вов. Не парься. Мы должны это сделать. Он Иваныча убил… – помог мне Петруха поддержать Володю.
– Значит, так. Володь! Мы с тобой расходимся шагов на тридцать и идём вслед за тем. Ты меня ведёшь, я чуть позади, слева. Петя нас сзади с оптикой страхует. Шагах в тридцати тоже. Чтоб одновременно видел нас и то, что спереди. Если что, сразу падай, чтоб Петя тебя не зацепил. Всё, мужики. Смотрим в оба, идём на цырлах, как в разведке.
Расходимся с Володей одновременно вперёд и в стороны, так, чтоб образовать треугольник, в котором Пётр стал вершиной острого угла, а мы крайними точками основания. Я остановился, отойдя на расчётное расстояние, Володя это заметил и тоже встал. Машу ему рукой, мол, вперёд! Пройди ещё вперёд, чтоб выстроиться уступом. Тот понял. Сделал пять шагов вперёд.
Выстроились. Встали. Переглянулись. Я показал жестом «Вперёд!», и мы тихо двинулись. Стараясь не наступать на ветки или мусор, которые могут выдать шумом наше присутствие, медленно идём по лесу. По пути мне попадаются два трупа. Про себя отмечаю, что они не разложились, а мумифицировались. Словно здесь отсутствуют бактерии, насекомые, дикие и бродячие домашние животные.
Очень скоро лес начинает редеть, и впереди открывается панорама поймы реки. Извилистое русло Клязьмы заключено в тисках поросших травой берегов. Справа, наполовину скрывшись за бугром, виднеется пешеходный мост через реку, слева, на противоположном берегу, у опушки леса, из-за которого виднеется кирпичная трёхэтажка, стоит… Самолёт! Старенький Ан-2, видимо, давно не поднимался в воздух. Краска на фюзеляже облезла, а остекление кабины пилотов отсутствует. Вижу, как впереди справа замер Володя Бульбаш с поднятой кверху рукой со сжатыми пальцами, вытянутыми вверх. Замерли.
Володя оглянулся, чтобы проконтролировать, что его знак был принят к исполнению, и указательным пальцем правой руки, на которой надета тактическая перчатка, ткнул в воздух куда-то вперёд и вправо. Переведя взгляд по направлению володиного пальца, мы с Петрухой увидели покачивающийся силуэт убийцы нашего Иваныча. Тот медленно двигался вдоль реки от моста в направлении самолёта, нетвёрдо ступая по траве. На плече его висел карабин, а на левом боку яркая жёлтая сумка на ремне, накинутом через голову на правое плечо.
Оборачиваюсь к Петру и вижу, как тот ведёт цель, наблюдая через окуляр оптического прицела. Оба глаза открыты, поэтому Пётр заметил мой взгляд и посмотрел на меня. Я помахал ему открытой стороной ладони слева направо, чтобы тот не вздумал стрелять. Тот кивнул, подтвердив, что всё понял.
Отхожу немного назад и влево, к толстому стволу поваленной ели, где сажусь на корточки и жестами подзываю парней к себе. К тому моменту, когда мы собираемся в укрытии все трое, мужчина на противоположной стороне реки подходит к «Аннушке» (так в прошлом авиаторы с любовью называли надёжный и простой в управлении Ан-2).
Сидим тихо, не шелохнувшись. Наблюдаем за мужчиной. Я через окуляры бинокля, Петя через оптический прицел снайперской винтовки Драгунова. Вот мужик забирается в проём отсутствующей двери в задней части фюзеляжа самолёта. Зацепился за порог носком правой ноги, упал внутрь. Через несколько секунд отчётливо вижу мужчину уже в кабине пилотов. Вот он уселся в командирское кресло, за штурвал слева. Замер, опустив подбородок на грудь, и перестал шевелиться вообще.
Прошло несколько минут, в течение которых мужчина ни разу не шевельнулся. Тогда я ткнул пальцем Петруху в плечо и продемонстрировал, как сгибаю свой указательный палец на правой руке. Петя кивнул, осторожно перевёл рычажок предохранителя винтовки вниз, положил указательный палец на спусковой крючок и зажмурил левый глаз, припав правым к обрезиненному окуляру прицела.
В голове у меня раздался шум, зазвучали удары, похожие на удары молота по наковальне. Сердце забилось с такой силой, что, казалось, его должны слышать и Петька с Володей. Мозг пронзила мысль: «Вот прямо сейчас мы без суда и следствия казним преступника». Страшная мысль. Непривычная. Дикая, по сути. Не хотелось верить в реальность происходящего, но я вспомнил, что не так давно хладнокровно расстрелял двух парней в фашистской форме.
Выстрел прозвучал буднично, как звон чайной ложки о стакан. Я видел в бинокль, как рядом с головой мужчины, сидящего в кабине самолёта, на переборке за его стеной отлетел кусочек серой краски, и в тонком алюминиевом листе появилась круглая дырочка. Петька промазал с дистанции в сто пятьдесят метров. Отвратительный результат для снайпера. Но мужчина так и продолжал сидеть, не шелохнувшись. Видимо, он отключился и крепко заснул. Иначе он не мог бы не отреагировать на звук выстрела и треск разрываемой обшивки переборки рядом с головой.
Петька глубоко вздохнул, затем с шумом вытолкнул из лёгких воздух и нажал на спусковой крючок ещё раз. Голова мужчины дёрнулась одновременно с ударом бойка по капсюлю патрона в казённике винтовки. Я отчётливо видел в бинокль, как пуля угодила в лоб, чуть выше левого глаза. И тогда тело повалилось на пол пилотской кабины. Мы все трое переглянулись, выдохнули одновременно, как по команде, вытерли испарину на лбах, встали во весь рост и направились к мосту. Уже вместе, но по-прежнему стараясь не шуметь, с оружием наизготовку, мы с Володей уступом вправо, чуть впереди Петрухи.
Около моста остановились, выждали несколько минут, тщательно осматривая противоположный берег, и только тогда ступили на дощатый настил моста, ведущего на правый берег Клязьмы. Через пару минут мы у «кукурузника», который обрёл последний приют вдали от аэродрома, видимо, в качестве аттракциона на детской площадке. Я жестом остановил парней и поводил указательным пальцем по окрестностям. Мол, стойте здесь и наблюдайте обстановку. Сам же влез внутрь остова самолёта.
Увиденное оказалось куда хуже, чем я мог себе представить. Грязное косматое существо, бывшее когда-то человеком, повисло в проходе между креслами пилотов. Его голова упёрлась в арку прохода из пассажирского салона в кабину, а на пол натекла огромная лужа густой крови с чёрными сгустками. Вонь в самолёте стояла отвратительная. Запах парного мяса перемешивался с амбре давно не мытого тела и испражнений. Почувствовав позыв рвоты, я пулей выскочил на свежий воздух.
– Андруха, ты чё? – округлил глаза Вовка.
– Да… Там… Короче, лучше бы не видеть.
– Это от него так воняет? – спросил Пётр.
– Угу…
Вдруг из-за деревьев, со стороны серой трёхэтажки, донёсся неясный звук. Словно кто-то кричал что-то. Мы все встрепенулись, подняв стволы оружия в сторону дома. «Блин! Идём, парни. Есть ещё работа», – сказал я, и мы крадучись начали приближаться к дому, стоявшему в ста метрах позади лесопосадки.
Обычный многоквартирный дом из трёх подъездов, тыльной стороной обращён к реке, а позади обычный двор. На верхнем этаже среднего подъезда в одной из квартир все окна распахнуты настежь, и из среднего на улицу свисает зелёная занавеска. Похоже, что нам туда. Обходим железные гаражи с тыла, чтобы нас не было видно из окон дома, и оказываемся в типичном советском дворике с лавочками, песочницей и игровой площадкой для детей. У двери среднего подъезда горы пакетов с мусором и множество костей, разбросанных по всей асфальтированной дорожке вдоль дома.
«Чёрт! Никак, мы у пещеры великана-людоеда оказались», – пронеслась мысль у меня в голове. Страшная догадка подтвердилась, когда мы подошли ближе к подъезду. Кости на самом деле были человеческими. А на скамеечке у распахнутой железной двери с пультом домофона лежат две отрезанные женские головы. Обе без следов гниения. Видно, местность здесь с особым микроклиматом, в котором органика не разлагается, а превращается в мощи.
Вхожу в подъезд, но чувствую вдруг, как кто-то ухватил меня за разгрузку на спине. Поворачиваюсь и вижу сосредоточенное и решительное лицо Володи.
– Ш-ш-ш… Андруха, дай я первым пойду.
– Ну, давай. Под ноги смотри только. Петь, ты стой тут, на стрёме.
Володя раскладывает приклад автомата и опускает планку предохранителя в положение одиночной стрельбы. Я, напротив, закидываю АКС-74 за спину, но достаю пистолет из кобуры, висящей на правом боку. Тихо-тихо, словно тени, двигаемся по лестнице наверх. На первом этаже все четыре квартиры с распахнутыми дверями, внутри видны следы погрома.
На втором этаже картина такая же. И тут в моих ушах начинается звон и громкий писк в голове. Ага. Ошибки быть не может. Мы пришли по адресу. И я начинаю видеть сквозь потолок и стены. Вижу две цели наверху, в «прямой» квартире, в «двушке». По выражению глаз Володи отчётливо понимаю, что он тоже видит. Я останавливаюсь на площадке между этажами, а Вован, как заправский разведчик, крадётся с автоматом наизготовку к открытой двери, из которой доносится тошнотворная смесь запахов пота, мочи, сырого мяса, протухшей пищи, гниющих тряпок и ацетона.
Володя нырнул в дверной проём и исчез из виду. Я успел сделать три или четыре шага вверх по ступеням, когда раздался сухой щелчок выстрела. Дальше я не шёл. Я взлетел. В мгновение ока оказался внутри, стоящим рядом с Володей, который замер с поднятым на уровень груди оружием и дышал так тяжело, словно пробежал стометровку.
В кухне на угловой скамейке лежал, раскинув ноги, труп мужчины, которого застрелил Володя. Это был персонаж под стать своему собрату, который повис в проходе между пилотской кабиной и пассажирским салоном Ан-2 на лужайке за лесопосадкой. Нечёсаный, небритый, вонючий и, скорее всего, невменяемый в результате многонедельного запоя. А то, что мы увидели в гостиной, лучше бы нам никогда не видеть.
Посреди комнаты стоял раскладной стол без скатерти, на нём – портативная газовая плита с зажжённой комфоркой. На плите грелась кастрюля, в которой шипел в остатках выкипевшей воды кусок белого мяса с длинными волокнами, а на полу у стены лежала голая женщина лет пятидесяти. На бедре правой ноги у неё было срезано всё мясо до самой кости. Под вырезом подставлен наполненный кровью тазик с низкими краями. Всё тело женщины в синяках и кровоподтёках. Руки со следами многочисленных инъекций в вены. Но самое жуткое заключалось в том, что женщина… Смотрела на нас и улыбалась.
Мы оглядели комнату, и всё стало ясно. На подоконнике стоял пластмассовый контейнер для еды, доверху наполненный одноразовыми шприцами со следами крови внутри. Наркоманы варили тут зелье, не утруждаясь поисками пищи. Просто ели одного за другим членов своей коммуны. Женщина находилась под смертельной дозой героина и совершенно не чувствовала боли и воспринимала происходящее, как потрясающе реальный красочный глюк. Её все происходящее забавляло, как красочный мультфильм.
– Что с ней делать, Володь?
– Иди к Петьке, комиссар. Я сам. Давай, давай! Иди, говорю, – сказал Володя, вынимая из ножен, расположенных на груди разгрузки, охотничий нож. Выходя на лестничную площадку, я услышал за спиной квакающий звук и отвратительное бульканье. Это кровь из перерезанной шеи хлынула в лёгкие женщины. Спасибо, друг. Уберёг меня от этого мерзкого дела.
Через двадцать минут мы вернулись на дорогу, к своим. Тамара подскочила ко мне, схватила руками за плечи и посмотрела в глаза. То, что она в них увидела, заставило поседеть прядь её волос. Никто не задал нам ни единого вопроса. Они рады были бы не знать, что именно мы сделали, но такая выпала на нашу долю общая участь: знать всё без слов. В мире без лжи – слова ни к чему.