В поэтическом наследии Афанасия Фета есть несколько стихотворений, посвящённых женщине, с которой его связывали довольно непростые отношения. Звали её Александра Львовна Бржеская.
Знакомство с четой Бржеских состоялось летом 1845 года, на первом году военной службы поэта. На именинном балу, организованном предводителем уездного дворянства, Фет был представлен местному помещику и большому любителю поэзии Алексею Фёдоровичу Бржескому и его супруге Александре Львовне.
«Темнорусая и голубоглазая, жена его кидалась в глаза несравненной красотой…» - напишет Фет позже в своих воспоминаниях. Великолепие красоты дополнялось образованностью, музыкальной одарённостью, тонкостью вкусов и манер.
С этого момента Фет становится частым гостем в Берёзовке - имении Бржеских. Тем более, что здесь «милому Фету» всегда были рады.
«Берёзовка с её жителями и посетителями составляла главный центр моей тогдашней задушевной жизни...»
Обаяние женственного начала, которым цвела Бржеская, мужественное обаяние «поэта-чародея», влекли их друг к другу, — в этом нельзя было сомневаться. Но не вина, а только возможность вины «питала горячку недуга». Была ли эта возможность намеренно принесена в жертву красоте отношений, была ли она невольно упущена, или оставалась неосознанной — об этом можно только гадать. Да и сами они едва ли смогли бы ответить на этот вопрос себе и друг другу.
Жизненные дороги Фета и Бржеских расходятся в 1853 году, но дружеские отношения и переписка между ними сохранятся на долгие годы. Известно о 162 письмах Бржеских к Фету. Большинство из них написаны Александрой Львовной, так как Алексей Фёдорович прожил недолго. Умер он в 1868 году, в возрасте пятидесяти лет.
«О мой дорогой, мой лучший друг поэт! Могу ли я без умиления вспомнить годы нашей встречи и дружбы?» - так будет вспоминать Фет о Бржеском в старости.
А для Александры Львовны он напишет эти пронзительные строки:
Далёкий друг, пойми мои рыданья,
Ты мне прости болезненный мой крик.
С тобой цветут в душе воспоминанья,
И дорожить тобой я не отвык.
Кто скажет нам, что жить мы не умели,
Бездушные и праздные умы,
Что в нас добро и нежность не горели
И красоте не жертвовали мы?
Где ж это всё? Ещё душа пылает,
По-прежнему готова мир объять.
Напрасный жар! Никто не отвечает,
Воскреснут звуки – и замрут опять.
Лишь ты одна! Высокое волненье
Издалека́ мне голос твой принёс.
В ланитах кровь, и в сердце вдохновенье. –
Прочь этот сон, – в нём слишком много слёз!
Не жизни жаль с томительным дыханьем,
Что жизнь и смерть? А жаль того огня,
Что просиял над целым мирозданьем,
И в ночь идёт, и плачет, уходя.
1879
Известно, что Александра Львовна высоко оценила это стихотворение. В письме Афанасию Афанасьевичу она, не скрывая восторга, называла его «тысячу раз хорошим и прелестным».
В зрелом возрасте Фет неоднократно звал Бржескую, живущую после смерти мужа за границей, вернуться в Россию и поселиться в его имении. В доме даже были готовы "комнаты Александры Львовны", но что-то ей всё время препятствовало.
Впрочем, однажды она приехала в Воробьёвку и провела там около месяца.
Мы встретились вновь после долгой разлуки,
Очнувшись от тяжкой зимы;
Мы жали друг другу холодные руки
И плакали, плакали мы.
Но в крепких незримых оковах сумели
Держать нас людские умы;
Как часто в глаза мы друг другу глядели
И плакали, плакали мы!
Но вот засветилось над чёрною тучей
И глянуло солнце из тьмы;
Весна, – мы сидели под ивой плакучей
И плакали, плакали мы!
1891
Это было последнее их свиданье. Позднее им снова случалось думать о встрече: она звала его с собой «к тёмно-голубому морю», собирался и Фет к ней в Висбаден, но в последнюю минуту что-то всегда мешало свидеться. Да и нужно ли было встречаться?
Переписка их довольно однообразна. Открыто или молчаливо они сознались друг другу в утраченном и теперь окружаются «горькой сладостью грёз».
Нет, лучше голосом ласкательно обычным
Безумца вечного, поэта, не буди;
Оставь его в толпе ненужным и безличным
За шумною волной безмолвному идти.
Зачем уснувшего будить в тоске бессильной?
К чему шептать про свет, когда кругом темно,
И дружеской рукой срывать покров могильный
С того, что спать навек в груди обречено?
Ведь это прах святой затихшего страданья!
Ведь это милые почившие сердца!
Ведь это страстные, блаженные рыданья!
Ведь это тернии колючего венца!
1886
Когда 21 ноября 1892 года почтовый чиновник в Москве накладывал на очередное письмо Бржеской приёмный штемпель, Фет у себя в квартире на Плющихе диктовал секретарше:
«Не понимаю сознательного преумножения неизбежных страданий. Добровольно иду к неизбежному».
Фет твёрдо подписался и взял нож. Нож стали отнимать, Фет побежал, упал на стул и умер от сердечного приступа.
Бржеская прожила после его смерти ещё несколько лет. В 1898 году из России её просили прислать стихи мужа и письма Фета. Альбомы Алексея Фёдоровича она дала, дала два автографа неизвестных до тех пор стихотворений Фета, а писем Фета не прислала — сказала, что сожгла.