...Отправь корабль мой, может, я куда-нибудь и доплыву… Это отрывок из стихотворения Амира Хосрова Дехлеви, персоязычного поэта 13-14 веков и эпиграф к тексту Ильи Асаева «Последнее».
Нам на объятья не тратить рук
И не делить пирога в Сочельник.
Выйдем же молча на новый круг,
Как и положено — в понедельник.
Как и положено, пока автор жив, всегда найдутся недовольные. Может, поэтому у Асаева прижизненных публикаций не было. А, может, просто не считал нужным. Первая публикация его стихотворений вышла спустя шестнадцать лет после его смерти.
Когда читаешь текст «Осенняя фантасмагория», как будто бы слышишь чей-то шепот на ухо «раз-два-три, раз-два-три». Фантасмагория от древнегреческого — нагромождение образов, видений, фантазий; хаос, сумбур, гротеск. Но здесь хаос и гротеск упорядоченные и закономерные. Начинается и заканчивается текст шестистишиями с первыми повторяющимися строками. Кульминацией текста становится сцена расстрела, в которой уже нельзя отделить, где кончается музыка оркестровая и начинается музыка затворов. Три последних рифмующихся строки звучат как три контрольных в голову, чтобы наверняка. Хочется бежать от злого ноября, не оглядываясь, боясь, что бросят на мерзлый асфальт и втопчут в прелую листву. Первое и последнее шестистишия ставят точку, как будто бы говоря, что никто не виноват, так случилось. И, да, посвящение — Варламу Шаламову.
ОСЕННЯЯ ФАНТАСМАГОРИЯ
В. Шаламову
Это все он виноват —
Ранний ноябрьский закат.
Осени жалость нервно прижалась
К лютой российской зиме.
Где-то под Шуей молча танцуют
Вальс на плацу при тюрьме.
И взмахнул дирижерским кнутом лейтенант,
И в роскошных гусарских хабэ с арестантом кружит арестант.
Лихо прицелившись, в тон
Гневно вступает тромбон.
Где-то под Шуей в лагерном шуме
Вальс закрывает сезон.
В мерзлую флейту пьяный ефрейтор
Вставил последний патрон.
Залп за залпом обрушивал пьяный
Солдатский оркестр.
И швырял танцевавших на мерзлый асфальт,
И облизывал лица, дождями смывая следы,
Злой ноябрь, и строчил разыгравшийся альт,
И глумилась преступница-осень над этой бедой,
И, шаля, засыпала расстрелянных прелой листвой…
Спел последние такты гобой…
Это все он виноват —
Ранний ноябрьский закат.
Где-то под Шуей прапор бушует
За недоигранный такт.
Злость и усталость густо вмешалась
В красные лица солдат.
В текстах Асаева много про смерть, хотя и про жизнь тоже много. Смерть физическая его не пугала, он в нее не уверовал как в конец, это скорее было началом, средством от жизненных поражений, он ощущал жизнь и смерть как единое целое, перетекающее одно в другое, прорастающее в человеке и сплетающееся корнями в его метафизическом «навсегда».
Ну что ж, зима… Туда и жизнь,
По переулкам и мостам
Все реже ввысь, все чаще вниз —
В свой заговоренный сезам
Вершит короткий переход...
И, на ходу глотая снег,
По белым зарослям плывет
Тоска… (читайте — человек).
Это видение — его особый жизненный контекст, в котором Асаев сумел «как лунатик пойти в окно за звездами» и коснуться руками неба.
