В начале февраля мне подобрали обезболивающие. Впервые за полгода я стала спать, не просыпаясь от диких кошмаров. Со мной был друг Саша, он каждый вечер приходил гулять и окружил такой королевской заботой, о которой я не знала никогда.
Мы ходили в мои любимые рестораны, ели блинчики под снегом, а когда я ходила по улицам, он держал меня под руку так крепко, что локоть даже сводило.
Очень медленно, после химии и таргетной терапии я начала приходить в себя и просыпаться. Но болезнь отняла силы настолько, что весь день я лежала в кровати, смотрела на желтые стены в комнате мамы и не могла ничего. Наркотики отнимали силы, давали жуткие галлюцинации. На три дня приезжали муж и дочь. Бабушка ненавидела меня за то, что я постоянно лежу, но встать у меня не было сил. Она заходила ко мне в комнату каждый час и говорила:
- Вставай, че лежишь!
Но сил встать у меня не было. Мне хотелось заснуть и проснуться спасенной. Уйти от реальности. Проснуться, и чтобы все, что было, оказалось сном. А впереди была бы долгая яркая жизнь: такая, как раньше.
Но больше всего на свете я боялась Бетховена. Боялась слушать его симфонии. Боялась складывать паззл под его музыку, которая всегда, всегда была для меня путеводной звездой. Всегда показывала правду. Я боялась, что и теперь мой любимый Бетховен скажет мне правду. И она будет слишком болезненной.
До сих пор я не могу сосредоточиться и послушать его. Хотя, скорее всего, его огонь так необходим мне для выздоровления. Но я все еще боюсь. И все еще не готова его слышать.