«Paris is no longer Paris», - заявил недавно с американским снобизмом и соответствующим прононсом, Дональд наш Федорович Трамп, имея в виду, как это сейчас принято в определённых кругах, обилие чужеземного люда, то бишь горячо любимых им «иммигрантов»; как будто они все отлично знают, каким он должен быть, этот Париж.
Одна моя подруженция, сочетавшаяся браком с французским провинциалом и поселившаяся с ним, ясное дело, в XVI арондисмане Парижа, точно с такой же интонацией говорила мне слово в слово то же самое, что и американский президент: вы подумаете, вероятно, цитировала – нет, это было задолго до того, как имя Трампа стало известно широкой российской публике. И ладно бы подруженция выросла где-нибудь в Таврическом районе Санкт-Петербурга (откуда она, как собственно и я, родом) – нет же, всё банально и предсказуемо в ее биографии - окраинная станция северной ветки метро и обилие типовых многоэтажек. Хотя чего удивляться – у Трампа детство было ровно то же, только его многоэтажки были с видом на Бронкс.
Американцы и Париж – это вообще отдельная тема. Джордж Гершвин даже посвятил ей музыкальную пьесу, и неспроста. Нарочито идиотическая, глумливо-дурашливая музыка Гершвина призвана передать внутреннее ощущение американского туриста, не понимающего вполне, зачем он тут и что вообще здесь такого особенного, в этом расхваленном Париже, но упивающегося самим фактом своего здесь присутствия. Хорошо бы кто-нибудь написал симфоническую, например, сюиту «Француз в Нью-Йорке». Что бы получилось, интересно?..
Каждый раз, посещая Париж, я «тщетно силился понять» (выражаясь словами известной баллады убиенного поэта Талькова) – чего они все хотели от этого города? Город, конечно, великолепный, радует по-южному высоким небосклоном (это на контрасте с Берлином или Прагой особенно заметно) и пестротой лиц аборигенов (опять же, не в пример в массе однородному центральноевропейскому контингенту, что бы ни говорили на российских каналах о «засилье беженцев» и прочего цветного элемента, допущенного фрау Меркель в самую расово чистую и культурно девственную цитадель, на южную-то Европу в России уже давно рукой махнули).
Мне Париж всегда казался чрезмерно урбанистичным, вроде Питера - за почти 20 лет жизни в Праге и пары лет в Мэриленде я привык к большим лесопаркам, многочисленным скверам и бесчисленным детским площадкам, всего этого мне не хватило в Париже; это и понятно: земля там очень дорогая, и переводить её на социальные объекты нерационально. Конечно, имперский шик пленяет, хотя от помпезных фасадов мне Питер стал хорошей прививкой.
Сена очень порадовала с первого же знакомства: полноводная, даже бурная порой, не ожидал. Вроде ей тесно в плену высоких набережных, о чём, кстати, свидетельствуют участившиеся последнее время наводнения. Опять же, реки почти не видно в Париже: Нева в Ленинграде или Дунай в Будапеште, да та же Рона в Лионе гораздо органичнее вписаны в городской ландшафт.
А что касается американцев, мне кажется, я хорошо их изучил, так как довелось наблюдать их вблизи, работая бок о бок, в Европе и на их родине в Штатах. Им нравится быть экспатами, у себя дома они совершенно другие. На чужбине это великодушные и скромные освободители, неброско проживающие законно завоёванную ренту победителей, не связанные особыми обязательствами с местным населением на оккупированной – что впрямую произносить некомильфо, но всем ведь и так ясно – территории.
Но кто главный американец, раз и навсегда описавший Париж глазами янки, а заодно и самого янки-экспата глазами внешнего наблюдателя? Cразу оговоримся – не Трамп. Подсказка – город фигурирует в качестве фона, а некоторые полагают, что и ключевого героя, в двух наиболее известных его произведениях...
Конечно же, старина Хэм. Название одной его книги The Moveable feast («Праздник, который всегда с тобой») можно разместить в палате консулов мэрии Парижа вместо актуального девиза – Fluctuat noc mergitur («Плывёт, но не тонет»), и никто не заметит подмены. Пусть их девизу почти 700 лет, а новому, пока неофициальному, нет ещё и ста.
Мне больше по душе роман «И восходит солнце/Фиеста», потому что там на контрапункте две страны – легкомысленная Франция и брутальная Испания, два города – космополитичный Париж и провинциальная хранительница традиций Памплона, и сразу два главных героя – англосаксонский пацифист Джеймс Барнс и пробивающий себе путь в жизни кулаками еврей Роберт Кон.
Авторский приём позволил перенести в текст сугубо визуальный эффект светотени (как все большие писатели, Хемингуэй хорошо понимал, что процесс чтения – суть оптический), и гениально выстроил на нём всё повествование.
Две страны тоже ведь неспроста выбраны: если во Франции царит знаменитый ART DE VIVRE, то Испания, по выражению Лорки, «единственная страна, где смерть возведена в статус национального зрелища» (не забываем, что коррида в романе - ключевой момент, точка бифуркации сюжета и судеб героев: после неё уже ничто не будет прежним). К примеру, в Париже все усиленно демонстрируют «лёгкость бытия» – отношения, диалоги, встречи-расставания там происходят на весьма поверхностной волне, жизнь проживают, как наслаждение, а внутривидовая конкуренция и добыча хлеба насущного просто исключены из формулы существования за ненадобностью. Испания же ссорит друзей. Тут им не нужно примерять на себя дурашливую личину, столь органичную в Париже, а приходится быть самими собой, что оказывается невыносимо, потому что слишком обыденно, скучно, ибо серьёзно, а серьёзными в этих кругах и в ту эпоху было заповедано, как, собственно, и в нашу: межвоенный belle époque и современный, уже набивший изрядную оскомину «постмодернизм» родственны этим симулированным безудержным весельем – оптимизм как пропуск в дивный новый мир... Быть серьёзным тождественно и синонимично тому, что и быть неудачником. Беспощадное иберийское солнце не оставляет шанса полутонам, таким удобным, столь излюбленным в кафешантанном Париже. Их всех влечёт дымный полумрак парижских ресторанов, в закоулках которых они могут, не опасаясь яркого света, посидеть за бокалом вина наедине с собственными страхами и мелкими, что греха таить (и пардон за каламбур), грешками. На что-то серьёзное они не способны. Начистить рыло друг другу, гульнуть с провинциальным эскамильо, позубоскалить всуе - вот их уровень.
Солнце восходит – и все разбегаются, словно впервые увидев друг друга при ярком дневном свете, и реальность их ужаснула, как отраженная в зеркале похмельная физиономия.
Автор использует приём своеобразной понятийной инверсии, когда противопоставляет Парижу – по определению, то есть стереотипно солнечному, южному, праздничному ещё более южную, значительно более солнечную и радикально более праздничную в период фиесты Памплону. Казалось бы, зачем противопоставлять одному явлению другое такой же природы, если есть простая антитеза: югу противостоит север, солнцу – тьма, празднику – траур? Однако данный приём обладает сильным семантическим воздействием на читателя: так, например, Пушкин использовал тот же пресловутый Париж (совпадение? Не думаю), чтобы оттенить ту же самую Испанию – в его «Каменном госте» есть строчка: «А далеко на севере – в Париже...» То, что Париж для кого-то отдалённый север, являлось откровением для петербургских барышень, по полгода кряду отогревавших анемичные тельца у жарких каминов. Это всё равно, что жители Архангельска скажут: «А далеко на юге - в Петербурге». Нарушить систему координат – великолепный приём (как будто компас сошёл с ума в бермудском треугольнике), благодаря которому читатель оказывается дезориентирован, и картина, созданная повествованием, становится яркой, контрастной, объёмной, неправдоподобно цветной, как в сказке или состоянии многодневного беспробудного опьянения. Так как герои постоянно пребывают как раз в этом состоянии, получается, что мы видим события их глазами, что создаёт необходимую визуальность и придаёт окончательную правдоподобность истории.
В русском названии «И восходит солнце» слишком много библейской патетики, заданной автором в эпиграфе, цитирующем соответствующую фразу из Екклезиаста. Но, на мой взгляд, правильней в соответствии с духом (да и оригинальным названием – The Sun Also Rises) романа перевести «И да – солнце тоже восходит», что передаёт затуманенность существования героев, в постоянном коловращении фиесты не замечающих главных событий в жизни, или замечающих их слишком поздно.
Название другой книги Хемингуэя, посвящённой Парижу – «Праздник, который всегда с тобой» – на русский тоже перевели, мне кажется, не слишком верно: получилось излишне «шарман», как будто речь о портативной, миленькой дамской сумочке известного бренда, пусть даже это звучит не так мелодраматично, как эренбурговское «увидеть Париж и умереть» – уж настолько лапидарно, что лаконичнее некуда. Оригинальное название романа The Moveable feast точнее было бы перевести как «карусельный праздник», «передвижная ярмарка» (чуть не произнёс «бродячий цирк»), «фестиваль суеты», наконец, что-то, подчёркивающее временность, мишурность, преходящую природу происходящего, всей этой мизансцены мнимо вечного парижского веселья. Проходящего, увы, всегда мимо.
А какое из произведений Хемингуэя вам нравится больше?