Я долго думала, о чем можно написать, что выдумать. От историй про белобрысую девочку, которая путешествует в альтернативные реальности, до худого, похожего на лиса, парня, который ломает всю технику в радиусе двух метров и не может пользоваться электричеством.
Всё это, конечно, интересно. Можно увидеть здесь разные развороты, углубиться в детали, рассказать легенду о древних спящих драконах. Но всё это ничто для меня, в сравнении с той историей, которую я сейчас поведаю вам.
Дарю сил, решившему встать на этот мрачный путь.
Я расскажу историю, которую почитаю тайной.
Мой отец алкоголик. В интернете я редко могу встретить эту тему: никто не говорит, как жить с алкоголиком или как ему помочь, никто не создает блогов кричащих о том, что происходит с людьми, которые рядом. Сама я долгое время никому об этом не рассказывала. Мне было стыдно. Сейчас понимаю, это не моя вина, это не должно становится моим клеймом.
К сожалению, моя история не уникальна, каждая третья семья может «похвастаться» этим. И, скорее всего, ты, читатель, и сам поведаешь мне о том, как это не просто. И это лишь очередная история жизни в России.
Удары номер раз и два
Я родилась в Барнауле, моей маме было 24 года. Она молодая, очень худенькая и прекрасная девушка выходит замуж за моего отца. Мой отец красавец с модной челкой. Могу предположить, что «замуж» тут был по залёту, не иначе. Свадьба была ужасной и мерзкой, мой отец напился со своими друзьями и даже в эту брачную ночь был не с ней, а с бутылкой водки. Я думаю, у моих родителей и не было никакой любви.
Мою мать все отговаривали от этого брака. Батя уже тогда был не сахар и много пил. Когда я спрашиваю её:«зачем ты вышла за моего отца?» она отвечает: «не знаю». Говорит, что не была в него даже влюблена, а потом добавляет, что пожалела его. И это первый мой урок из этой истории. Жалость. Я всегда считала жалось низким чувством. И я не жду жалости к себе и никого не собираюсь жалеть сама, кроме него. Никогда не встречайтесь с человеком из-за жалости, не жалейте — это худшее унижение для личности. Тогда вы признаёте, что она ничтожна.
Мать надеялась и думала, что моему отцу просто нужна хорошая женщина, которая сможет его изменить. Это мой второй урок. Девочки и мальчики, запомните — это всё сказки. Нельзя поменять человека. Не найдетесь, лучше не станет. Не станет лучше ни тогда, когда вы поженитесь, ни тогда, когда у вас появится ребенок. Всё пойдет прахом, и вы станете очередной несчастной семьей, которая растит своих детей в ненависти. Не верьте в другого, не верьте себе, что способны изменить его. Другой никогда не станет для вас героем, если не был таковым изначально. НИЧЕГО не изменится.
Первые воспоминания
Когда-то мы сидели на паре, говорили о детстве, моя заведующая кафедрой сказала, что из детства у людей часто только хорошие воспоминания, теплые. Я и сама это знала, я спрашивала у некоторых. Что бы не происходило, дети всё же не умеют ещё горевать.
У меня есть целых два воспоминания, которые я могу назвать первыми. Скорее всего мне было около 3 или 4 лет.
Я помню момент, когда мы возвращались с мамой из яслей или бегали в полицию, я боялась, что мой папочка разобьет телевизор в пьяном угаре, и я не смогу смотреть телепузиков перед садиком. Вот и все мои переживания.
Я помню, как мой любимый крестный, с которым сейчас мы не общаемся из-за отца, отвлекал меня от скандала родителей: от пьяного бати, который предъявлял очередные претензии матери. Крестный лепил себе на лоб игрушку змеи. Тогда верно был её год. Я точно помню, помню смешной календарь с нарисованной, извивающейся змеей. С этого момента у меня начали появляться воспоминания. С этого момента я начала понимать, что на взрослом человеческом языке значит слово «год». Я сидела на постели на полу, тогда кто-то из родителей спал тут, потому что другого места не находилось. А я спала в своей детской кроватке в углу. На ней были такие деревянные круглые прутья. Я сидела, а крестный отвлекал меня. Я смеялась и пыталась наклеить присоску себе на лоб. Крестный был добр со мной, и он обращал на меня внимание, он играл со мной, в дальнейшем он подарил мне мои первые книги о Гарри Поттере. Мне очень больно вспоминать об упущенном и том, что едва ли мы узнаем друг друга на улице, проходя мимо сегодня.
Два этих ярких воспоминания и были моими первыми. Да и вообще, я помню мало хороших моментов из детства. Возможно, моя сущность устроена так: я с удовольствием помню только плохое. А возможно, меня научили этому. Моя мама говорит, что я была очень послушным ребенком, не плакала и совсем не капризничала, никогда не доставляла тех хлопот, какие могла доставить будучи в этом возрасте. Кроме одной.
Не-воспоминания
Мы жили в комнате маминой двоюродной бабушки в огромном частном двухэтажном доме, который растаскивали на углы. Мы существовали втроем в одном из таких. Места было мало, кухня совмещалась с комнатой. Кроме моей кроватки в комнате был старый диван, телевизор и печка. В тех домах все еще стояли печки, которые задымляла комнату. Мне на тот момент, конечно же, было всё равно, как и где мы живем. Самым важным для меня было то, что я всегда оставалась с мамой.
Я не переносила других людей, кроме нее. Ненавидела бывать у бабушки или у кого-то еще. Я много плакала без нее, ненавидела ясли, ненавидела детей там, все они были мерзкими, я могла оставаться ТОЛЬКО с мамой. Я держалась в стороне от других. Мама не могла даже сходить в туалет: я думала, что она уходит навсегда, бросалась в слезы, боялась её потерять. Панически. Боялась, что она бросит меня. Боялась, что её унесет ветер, и она не сможет вернутся. Сейчас я знаю, чем, возможно, обусловлен этот страх, но история совсем о другом.
Здесь я ни слова не говорю об отце, потому что не помню его. Совсем. Помню только забавную мысль, когда моя мать говорила мне, что отец в обезьяннике: я представляла, что рядом с ним в клетках сидят жирафы, бегемоты и львы. Как в зоопарке. Мы много раз вызывали полицию или приходили туда сами. Отца забирали, но не больше, чем на 15 дней. Наверно, это случалось довольно часто или он куда-то пропадал, потому что я не помню его рядом. Ни единого воспоминания.
Рождение страха
Мои родители развелись, когда мне было 6 лет. Мы разъехались, но на этом история не закончилась. У отца была своя квартира, у нас своя. Некоторое время мы жили с мамой одни: делали ремонт, клеили обои и обустраивали кухню.
Но он приходил к нам в гости. Потом всё чаще и чаще. А потом и вовсе начал оставаться, а затем снова жить с нами. Мама говорит, она думала, что так будет лучше для меня. Я много раз спрашивала, почему она терпела, мама отвечает, что все это ради меня. Ради меня? Лучше мне было видеть отца слюнявого, с разбитым лицом, который не может даже встать, чем у меня в жизни совсем бы его не было? Кому от этого лучше? Сейчас я уже не виню её, но меня все равно никто не спрашивал.
Мы начали жить вместе, я пошла в школу. Отец продолжал бухать.
Возвращаясь из школы днем я искала по всей нашей однокомнатной квартире мамин труп или её голову. Я заглядывала в шкафы, под диван, под матрасы. Я боялась, что отец убьет её рано или поздно, а части тела спрячет. При мне он её не бил, но вроде случалось разное. Батя обвинял мать в том, что она шлюха, что она ходит налево, грозился подвесить всех мужиков, которые приблизятся к ней, на люстру за яйца (тогда я еще не знала, что это). Он подозревал её всегда и всегда орал, что она ему изменяет с Сашей, Витей, Володей, да и черт знает с кем еще. Он мог запросто выдумать имя, которое ему послышалось сквозь воду, пока он мылся в душе. Отец устраивал истерики длиною в ночь и разводил эту тему до утра. Я слышала всё, что он говорит, хоть и притворялась спящей. Он всегда говорил ужасные вещи. Так он запретил нам общаться и с моим крестным, думая, что моя мать с ним изменила ему. Но кто же знал, что разговоры по душам — это измена? Отец спрашивал меня о чем-то и всегда не верил, он думал, что я вру, покрываю мать. Но я говорила правду, потому не могла сказать ему ничего иного.
Вечером я боялась каждого шороха за дверью. Он мог вернутся в любой момент. Я не знала чего ожидать, не знала в каком состоянии он будет сегодня. С того самого времени одним из фундаментальных моих страхов остался звук гремящих ключей за дверью, которые не попадают в скважину и скребут. Мне снятся страшные сны с этим сюжетом до сих пор.
Мой отец всё же бывал трезвым. Но поверьте, это не лучше того, что по пьяни. Он становится совсем другим человеком, наверно, от этого еще страшнее. И сейчас я даже не знаю, не могу выбрать, какую из этих личностей я боюсь больше. Когда отец трезвый, он очень строгий, угрюмый и молчаливый. Когда отец трезвый он очень аккуратный и дотошный, он складывает вещи прямоугольником, моет посуду до скрипа и пылесосит так рьяно, будто мусор валится на пол, пока он моргает. Он ничего не говорит, а если начинает, то это в основном упреки, недовольство или нравоучения на часа четыре. Он постоянно смотрел телевизор: программы по «РЕН-ТВ». Когда он оставался днем дома, ругал меня за просмотр мультиков и Букиных. Он называл это дуростью, глупостью. Отец хотел, чтобы я не знала ничего кроме учебы. Чтобы я училась, училась и училась. Он хотел, чтобы я была умной, в отличие от него, и не упускала годы на развлечения. Единственное, что он сделал для меня полезного в этом — научил читать без заиканий, и без моих слёз не обошлось, конечно. Но теперь я до сих пор хорошо читаю.
Нельзя представить
Я понимаю, что мой отец болен, но ничем не могу ему помочь. И на этой квартире бывало разное: его забирали, и тогда эти несколько дней мы с мамой жили счастливо, мы без страха проводили вечера. Иногда мать набиралась духа и не пускала его в квартиру. Он ломился орал, валялся у подъезда и делал другие разные вещи, о которых я не смею рассказать даже сейчас. Ко всему этому мой отец курил траву: он жарил на сковородке её семена, говоря мне, что это лекарство. В принципе, так же он называл и водку. Запах травы я знаю наверняка. Он пропитывал нашу квартиру, его ни с чем не спутать.
Отец пил всю мою жизнь. И находить его в стельку пьяным, валяющимся наполовину в туалете наполовину в коридоре с расстегнутыми штанами — не новость. Нельзя представить, в каких только агрегатных состояниях я не видела батю.
С самого моего сознательного детства, отец постоянно говорил мне, что убьет себя, что уйдет навсегда, и я больше его не увижу. Он напивался и рассказывал о том, как повесится, о том как подготовил ремень и нашел крепление. Наверно, в словах бати нет ничего странного: его отец — мой дедушка— самоубийца. Только он настоящий. Дедушка никому ничего не говорил, он просто взял и повесился в сарае.
Когда я была маленькая, конечно плакала от таких слов и жалела отца. Но с каждым годом я всё меньше обращал на это внимания. «Кристина, мы видимся с тобой в последний раз» — для меня по сей день это пустые слова, потому что мой отец всё еще жив. Он постоянно грозился куда-то уехать: в Монголию, Казахстан, на Украину, на острова, но никогда никуда не уезжал, а в большинстве случаев даже с кровати встать не мог.
Я всё еще жду
Как-то отец долгое время не пил. Мы решили продать две квартиры (его и нашу) и купить одну двухкомнатную. Мне было 16 лет. Тогда впервые у меня появилась своя комната. Я была этому очень рада.
Переехали. Мы жили спокойно, не сказать, что счастливо, но без истерик. Со временем отец стал жить на кухне. У него стоял там диван, а мама жила в комнате, которую называют залом. Мы не разговаривали, не ходили в кино, не ели за ужином, мой отец плохо помогал по дому. Заставить сделать его что-то было невозможно, в общем, он никогда не проявлял инициативу. Делал только из-под палки.
Не могу сказать, что у меня своем нет хороших воспоминаний с ним. Есть. Но только плохие все перекрывают. В реальной жизни одного поступка мало. Нужно быть последовательным, творить добро постоянно. Ты не можешь наломать дров, а потом уплыть на край света, спасти друга или разгадать тайну и вернуться в Канзас. Нужно быть хорошим каждый день, а это очень тяжело. Будучи ребёнком ты убеждаешь себя, что одного благородного поступка достаточно. И даже если твои родители подводят тебя снова, и снова, и снова в любой момент они могут удивить тебя чем-нибудь замечательным.⠀
И я всё ещё жду.
Предательство
Он не пил какое-то время, и, несмотря на нашу холодную обстановку дома, все шло гладко до одного момента.
Моего отца поймала полиция с травой. Пошло следствие. По нашей квартире рыскали собаки с полицейскими. И батя слетел с катушек. Ему дали условный срок, не буду говорить почему, потому что и так понятно. И после этого он начал пить. А пьет он страшно, не просыхает. И даже от маленькой капли он становится неадекватным. Это страшно. Он сразу начинает говорить ужасные вещи про мою мать, про свою мать, начинает кричать и говорить что-то невнятное.
На тот момент я была в 11 классе. Я готовилась к ЕГЭ по русскому под крики «СУКА» из кухни. Он просто лежал и орал. Так продолжалось несколько вечеров. ЕГЭ я написала все же неплохо: на 92 балла или 93. Но мои воспоминания граничат на ненависти и страхе.
Когда-то он совсем сорвался с цепи и начал нести ужасную чушь. Меня сложно вывести, но он это сделал. Я подошла и ударила его. Просто оставила пощечину. Он притих, кажется, испугался. Своей сестре и матери он пожаловался и сказал, что мы его бьем. На следующий день приехала моя тетя с разборками. Она долго кричала на мою мать и обвиняла в том, что он так живет. Она говорила: «еще хоть пальцем моего брата тронете, и я не буду церемониться», хотя она и так не соблюдала рамки приличия. Все понятно, это её семья, но она не жила с ним под одной крышей. Всё замялось, но не закончилось.
Однажды я пришла со школы и наблюдала картину красным маслом. Весь коридор был в чей-то крови, диван на кухне перевернут. Что думать подростку на тот момент? Оказалось, что он подрался с другом. Какая трагедия. Потом сокрушался. Пил и сокрушался. Ему виделись всякие демоны, заговорщики и много всего интересного, что дает мне право сказать — он болен.
Конечно, случалось разное. Отец лечился в диспансере, кодировался, попадал в больницу и после таких переломных случаев не пил какое-то время. Он мог держаться. Но снова и снова я видела пьяное тело.
Бетон крепче нервов
В конце концов, мы решили разъехаться. Отец спокойно реагировал на это до поры до времени. Можно сказать, никак. Наверно, он до конца не верил, что это произойдет и не представлял, во что превратиться его жизнь без нас с мамой. Мы довольно долго продавали нашу квартиру и продолжали жить вместе.
Когда это всё-таки случилось отец выходил на псих, но все же подписал все нужные документы. Мы с мамой купили раздолбанную двухкомнатную квартиру на окраине города, а отцу маленькую квартирку ближе к центру. Его квартира могла бы стать раем для холостяка. Её можно было бы обустроить: поставить шкафы, книжные полки, удобные кресла и стол. Жить там одному было бы полнейшим удовольствием, и больше ничего не надо. Но что-то пошло не так.
Первые несколько месяцев, все было хорошо. Отец не пил, ходил на работу. Мама взяла кредит, чтобы сделать в квартире ремонт, потому что все тут было ужасно. Я не хотела жить здесь и жалела об утерянном родном месте.
Отец тоже собирался делать ремонт. Он ободрал обои, снял пол, начал заливать его бетоном, но так и не залил до конца, потому что начал пить. Уже третий год мы живем по отдельности. Мы с мамой уже давно сделали ремонт и квартира сумела стать для меня новым домом, а его комната и по сей день залита на половину.
Ненужная
Когда отец стал жить один, то пришел, возможно, именно в ту консистенцию, в которой и должен был всегда существовать. Лишь потому, что его образ жизни и мышление не могли позволить жить иначе, по-другому. Сдерживающих оков стало меньше, причин для уныния и водки больше.
Я приезжала к нему, выслушивая длинные невнятные разговоры, я умоляла его не пить. Часто я долго ждала, пока он откроет дверь, стучала и звонила. Не открывал. Не хотел или боялся, или просто не мог дойти. Я терпеливо ждала за коричневой старой дверью. Ожидание было в радость, ведь и у меня не было особого желания сюда приходить. За пару минут несколько раз напоминала себе, почему я снова здесь. Но всегда случалось неизбежное: передо мной открывалась тьма, и я всё-таки перешагивала за порог небольшой квартиры. Почти пустая комната, погруженная во мрак, лишь уходящие лучи солнца слабо её освещали.
Постепенно квартиру заливало синевой. Обычно я сидела на одиноком стуле посередине комнаты и радовалась, что практически не вижу его лица. До меня доносился лишь голос, который я была вынуждена слушать, отвечая что-то невпопад. Я смотрела в окно на ушедший день и вместо того, чтобы думать о том, как всё исправить, не могла отделаться от мысли о странности момента.
— Я помню, когда ты родилась, — говорил отец грубым голосом. И я всё еще радовалась, что мне не удавалось видеть его опухшие тело, — Тогда мне было всё равно, я даже не обратил внимание на это событие, – он говорил медленно каждое слово. Приходилось выжидать и эти секунды растягивались на длинные минуты. – Мне было плевать на тебя. Ты была мне не нужна ещё долгие годы. Я не предавал значение твоему существованию…
И не то, что бы меня еще задевали эти слова, но они были неприятны так, как любому человеку равнодушие от любимых.
Таких разговоров и воспоминаний было предостаточно.
Мечта
И вот в очередной раз случился пик запоя. Отец бухал уже месяц, или около того, не просыхая. Казалось бы, чем удивляться, но для меня было адом — приезжать в его квартиру и видеть, во что он превратился. Его квартира — всё та же рухлядь, что и полтора года назад. И я ничем не могла ему помочь. В моих мечтах он отец, который много читает разных книг, у которого полки набиты литературой, я прихожу к нему в гости, мы обсуждаем с ним последние новости и что-то из прочитанного, жарим хлеб и едим бутерброды. Для меня отец тот, кто сможет мне помочь, когда я позвоню. А не наоборот. Был случай, когда он звонил мне и просил забрать его с нашего старого района. Он был очень пьян, а на ногах его не было ботинок. Стояла ранняя весна, и было достаточно холодно. Отец весь продрог, замерз. Его лицо и куртка были в грязи. Я не спрашивала, что и зачем он делал, я просто отвезла его домой.
Когда он пришел в себя, я в очередной раз уговаривала его поехать лечиться в диспансер. Тогда мне помогал его друг. Имени я упоминать не буду, потому что теперь он сидит в тюрьме. Мне очень жаль, потому что он был очень хороший и добрый, он один из немногих, кто еще не забил на моего батю. Еще один старый друг отца, с которым я держала связь, сгорел заживо в своей машине, оставив жену и малолетнего ребенка. И сейчас мне не к кому обратиться за помощью.
Мы с другом отца собрали батю. Мы одели его, выволокли и повезли в диспансер. Его не приняли, потому что он был пьяный, как свинья. Еще у него была травма головы, видимо, где-то упал или подрался. Друг повез его в больницу, а я побежала на пары. Но мне не удалось спокойно посидеть, друг позвонил и сказал: «выходи, я у корпуса». Он сообщил мне, что отец не хочет никуда ехать и готов выпрыгнуть из машины, лишь бы его отвезли домой. Итого: зря потраченные нервы, бедный салон машины, и время С. Отца отвезли домой.
Честно, из моей памяти стерлись все подробности дальнейшего развития событий, возможно, потому что таких случаев было много. Это как вспомнить, что ты ел на завтрак три дня назад. Ты знаешь возможные варианты, но точно не помнишь.
Разочарование
И я не понимаю, как это случилось, но мой отец нашел работу на вахте. В городе Красноярске. Предприятие по добыванию минералов или чего-то такого.
Я могла выдохнуть на те несколько месяцев, пока он находился там. Он собрался и не пил. Но потом нарушил свое слово и безбожно начал напиваться даже на работе. Приехал он обратно никакущий, пропил все деньги и дату выезда обратно. С горем пополам я нашла ему блаблакар и купила билет на автобус из Красноярска в село, с которого рабочих потом забирали на предприятие.
Так он отработал второй сезон. Где я тоже совсем не волновалась и жила спокойно своей жизнью. И я боялась только одного: отец скоро должен вернутся. Накануне меня пробивали нервы и всю трясло: я знала что в город Б. надвигается страшная угроза для меня и моего спокойствия.
И это последний случай который я описываю.
Он вернулся и был в привычном состоянии. Однажды вечером отец позвонил и сам сказал, что хочет поехать лечиться. Я предупредила его, будь хоть немножко в адеквате, не нажирайся. Но мне слабо в это верилось.
С утра я позвонила, он был в сопли, но я все равно решила приехать, чтобы проведать. Захожу я в эту обшарпанную дверь, а оттуда с испуганными глазами вываливается какой-то мужик со словами: «как хорошо, что вы пришли, а тут его пытался как-то это» и уходит. Мой отец лежит посреди комнаты, о пастельном белье уж не приходится говорить, лежит на чем придется: на каком-то грязном одеяле, все перевернуто. Вокруг бутылки, рядом стоит пакет с целыми шестью бутылками водки.
Отец лежал и весь трясся, выкрикивая при это что-то не связное, я смотрела на его худое и сухое тело и испытывала ужас. И эта картина не вызывала во мне ничего кроме тотального страха и ужаса. Я простояла в коридоре несколько минут, из моей гортани готов был вырваться крик, но потом я немного пришла в себя.
Отец услышал, что я тут, и заговорил, сказал, что готов поехать. Я начала собирать его вещи — это было не сложно, ведь он даже не разобрал сумки после Красноярска. Я собрала мусор и вынесла два пакета полностью набитые одними пустыми бутылками из-под водки. Мы оделись. «Мы», — потому что я помогала ему, как маленькому ребенку, просовывать свои ручки в футболочку и завязывать шнурочки на ботиночках. Спустились мы с четвертого этаже минут за 10. Он медленно шел, опираясь с одной стороны на перила, с другой на меня.
Отец сел в такси, просил взять водку напоследок. Я сказала, что взяла. По дороге он просил остановится возле пивнухи и купить пива. Я обманула его снова и сказала: «давай доедем и налью.» Он верил, но я понимала, что вглубине он знал — я его обманываю.
Когда мы приехали, его быстро приняли. Мы еще стояли, он выпрашивал у меня водку, но я сказала, чтобы он подписал документы, а потом обязательно дам ему выпить. Конечно, этого не случилось, и его увели. Он пролежал там 7 дней вместо 10 положенных. Он взял еще сверху анонимность, за которую тоже надо было платить. Итого: лечение вышло на 9 000 рублей.
Когда я забрала его и привезла домой, то была в диком шоке. Выше я уже писала, что даже не знаю, какое его состояние мне симпатизирует больше. Он вел себя очень зло и неадекватно, начинал точно те же темы, как и пьяный, настроение у него было прескверное. Говорил, что он ничтожен, а его жизнь ничего не стоит. Опять завел тему матери и обвинял её в том, что она шлюха.
Спустя столько лет? Всегда.
Он был в негодовании за то, что я выкинула его водку, сказал, что я маюсь дурью, глупо и поспешно поступаю. Он начал сокрушаться по поводу того, что зачем он вообще поехал лечиться, а не просто «сдох» — прямая цитата.
Я думаю, понятны мои чувства, и понятно, что я ожидала немного другой благодарности. Хотя, кого я обманываю? Я знала, что так будет.
Хоть я и слышала такие слова раньше, отцу все равно удалось напугать меня и в этот раз. Мне кажется, я еще никогда не видела его таким подавленным и угрюмым, как в этот миг. Позже мы узнали, что его уволили с работы. Это настроения не прибавило.
Обычно он держался хотя бы полгода. Но в этот раз я узнала через два дня, что он опять запил.
Всё оборвалось. Мне уже не хватает никаких сил. И я не знаю, что делать. Я и не хочу ничего делать. Я полностью разочарована и потерянна. И не только в одном отце, а во всех людях. Я потеряла веру в них. Я не верю, что у кого-то что-то получится или наладится. Такого не случится. Будет только хуже. А я не собираюсь быть вдохновителем, топливом или пинком под зад. Я поняла, что если я чего-то хочу, то должна сделать все сама, никого не спрашивая и ни на кого не надеясь, тем более на чье-то, возможно, успешное будущее или чей-то потенциал.
Отец дал мне один большой пример, кем не надо быть.
На этом история не заканчивается, покуда отец еще жив. Но заканчиваюсь я, покуда все еще хочу жить своей жизнью. И не думать о смерти.
Ненависть
Даже при всем, что случилось, он не перестал быть для меня человеком. Да. Человеком, которого я ненавижу, но все же. Я НЕНАВИЖУ его. Никто не научил меня отделять плохое от хорошего.
И если кто-нибудь осуждающе вдруг скажет: « Как же ты можешь ненавидеть его, он же твой отец?» Я могу. Я ненавижу.
И я ненавижу своего настоящего отца лишь за свои ожидания. Это не справедливо, ведь это мои чувства, и никто не должен соответствовать им. Но мне просто хочется нормальной семьи. Мне просто хочется, чтобы обо мне позаботились.