Сидели с приятелем в ресторане бывшей цековской гостиницы, расположенной на Арбате, в Плотниковом переулке. Ужинали, разговаривали. Вдруг глазам своим не верю: за соседним столиком в одиночестве трапезничает великий Эрнст Неизвестный. Я говорю приятелю:
-Ты знаешь, кто вон там сидит?
-Нет, понятия не имею, - отвечает этот человек, сделавший хорошие деньги, но оставшийся вполне дремучим.
–Он один из самых знаменитых скульпторов современности.
А приятель мой хоть и был совсем в искусстве неподкованный, но ушлый, как все предприниматели.
-Давай ему пошлем бутылку конька от нашего стола, - и официанта подзывает.
Великий Неизвестный, получив от двух других слегка поддатых неизвестных бутылку, тут же взял ее и присел за наш столик. И начался пир.
Все-таки мне везло на такого рода встречи. Актеры, режиссеры, художники, летчики, космонавты, мафиози… Широкие, одним словом, люди. С ними и пить, и говорить было – одно удовольствие.
Что обсуждали мы тогда с Эрнстом Неизвестным? Деталей не помню, но хорошо помню, что всем троим было очень славно.
Когда уже далеко за полночь стали прощаться, мой ушлый приятель подсунул Эрнсту салфетку:
-Нарисуйте что-нибудь на память.
Неизвестный легкими штрихами создал шедевр: «Дарю».
Я тоже опомнился:
-А мне?
Эрнст:
-Давайте утром позавтракаем вместе. Похмелимся, а заодно и рисунок сделаю.
В десять утра мы втроем там же ели яичницу, пили пиво. Я принес из дома лист бумаги формата А-4.
-Вы сейчас где работаете? – спросил маэстро.
-В журнале «Вояж».
– Тогда вот… - и он нарисовал нечто почти абстрактное: пол лица, ладонь, один глаз на кончике пальца. И подписал: «Вояж дает возможность увидеть мир».
Потом я включил диктофон, грех было не воспользоваться такой возможностью. Пленка сохранила голос знаменитого скульптора:
-Когда семья хочет реформировать свою жизнь, допустим, переехать на новую квартиру или построить новый дом, то никогда это не делается так, чтобы из колыбели выпал крохотный младенец или по дороге пострадал беззащитный старик. То есть самые уязвимые члены семьи. У меня же такое ощущение, что ваше российское общество, приступив к реформированию самое себя, не озаботилось проблемой социальной защиты детей и пенсионеров.
Говоря объективно, в советском периоде российской истории были определенные социальные завоевания. Их бездумно, преступно разрушили. С водой выплеснули ребенка.
Я очень часто сталкиваюсь с таким мнением: нам, мол, не надо брать на вооружение модель западного капитализма, потому что русская историческая самобытность не укладывается в рамки западной ментальности. В теоретическом плане эта мысль выглядит привлекательной. Но при этом забывают одну простую вещь. Не бывает национального туберкулеза или национального сифилиса – все эти болезни протекают одинаково что у якута, что у еврея. Социализм был болезнью с очень похожими симптомами, которая поразила много стран. А вот свободный рынок – это естественная форма существования общества. Естественная, как дыхание.
При этом я хочу сказать, что объездил весь мир и могу вас заверить, что мексиканский капитализм не похож на французский, а голландский рынок имеет мало общего с японским. Таким образом опасения России, что ей навяжут американскую жизнь, совершенно беспочвенны. Если и получится здесь построить капитализм, то он все равно будет чисто русским.
Узнав, что я долго работал в «КП», Эрнст спросил, цела ли стела, которую он сделал сорок лет назад в память о журналистах, погибших в годы Великой Отечественной войны?
-Конечно! – заверил я Мастера. – Стоит на том же месте, в главном холле. И всякий знает, кто автор.
Ему это понравилось.
Не знаю, правда, где сейчас эта стела? Ведь «КП» после пожара сменила адрес.
С тех пор прошло почти 25 лет, а рисунок Эрнста Неизвестного у меня висит на самом почетном месте. Он был храбрым воином и великим Художником.