Норильск, жизнь моя, теперь ты стал моей болью. Болью многих. Неизбывной. Навсегда. Ты долго шёл к этой катастрофе. Знаю, о чём говорю.
Я родилась в Норильске. Для меня этот город не длинного рубля. Там родился и мой сын. Этот город просто родной. И уникальная природа лесотундры была не видом из окна, а местом любви и силы. И как только узнала о катастрофе, то масштабы стали очевидны.
Арктический Чернобыль – верное определение журналиста Андрея Караулова. Я пересмотрела все его сюжеты на тему ЧП и плакала. Думала: «Не читали «Царь-рыбу» Астафьева. Где уж им!» Не ходили они к Красным камням, уникальному водопаду и не поднимались на гору Сокол, с которой смотреть и не обозреть тех богатств, которыми им доверили управлять.
Сама я уехала в 2007 году. Остался близкий родственник, который с 2013 года из подрядной организации перешел на работу в Норникель. Стал работать на руднике. По своей прежней работе очень хорошо знал подземку и быстро сделал карьеру от специалиста до руководителя среднего звена. Вместе с ним радовалась первым успехам. Спустя какое-то время он стал рассказывать, как становится трудно работать. Менеджеры далеко, в Москве. Не зная горного дела, создают невыносимые условия, шлют невыполнимые «циркуляры» и распоряжения. Зачитывал по телефону названия некоторых инструкций, комментируя, как страшно далеки они от рабочего человека.
Должность у него была ответственная: не подпиши он необходимые наряды, мог бы остановить работу всего рудника. Смена простоя – миллионные убытки. За это не то что не похвалят – найдут, за что уволить. Подписывать иногда было страшно: он знал, что требования по безопасности соблюдены едва-едва. На мой наивный вопрос «почему этот вопрос не поставить перед начальством», доступ к которому у него был, отрезал: «Бесполезно. Всё они знают. План дороже. Премии и бонусы немыслимыми цифрами в глазах горят». И ещё добавлял: «Случись что – окажусь крайним». Обошлось. Специалист был хороший, дело знал. Между молотом и наковальней работал, пока выдерживал. За день до увольнения водил «высокую» приезжую комиссию по шахте, как самый знающий её специалист. И уволился ровно год назад со словами: «Всех денег не заработаешь. Пусть другие здесь седеют». Его ответственность росла прямо пропорционально бюрократизму и попустительству вышестоящих.
ТЭЦ, на которой произошла авария, такой же небольшой винтик в структуре огромного предприятия, но даже не рудник, не обогатительная фабрика. Может, директор и знал о прогнившей ёмкости и так же тихо матерился или крестился, не зная, как объяснить далёким менеджерам, что рвётся там, где тонко. Может, объяснял, да и из Москвы разве поймут, что пора пошевелиться?
Возвращаясь к книге В. П. Астафьева, который воспел Сибирь, ему хорошо были знакомы и наши места, хочется напомнить момент, когда рассказчик в тайге, заворожённый, следил за маленькой каплей росы, которая «замерла, боясь обрушить мир своим падением». «Не падай! Не падай! – заклинал он. И много о чём размышлял перед этой каплей фронтовик и перед «сиянием торжествующей жизни … вокруг», спустя четверть века после войны подумав: «Как хорошо, что меня не убили на войне и я дожил до этого утра…»
Капля, только другая, упала, обрушив дорогой мне мир. Какое утро ждёт нас? Кто ответит?