А любопытно все-таки, до чего плохо в материальном отношении живется всем художникам - поэтам, музыкантам, живописцам, даже самым удачливым. То, что ты недавно написал мне и Ги де Мопассане, лишний раз подтверждает мою мысль... Всё это вновь поднимает вечный вопрос: вся ли человеческая жизнь открыта нам? А вдруг нам известна лишь та её половина, которая заканчивается смертью? Живописцы - ограничимся хотя бы ими, - даже мертвые и погребенные, говорят со следующим поколением и с более отдаленными потомками языком своих полотен.
Кончается ли всё со смертью, нет ли после неё ещё чего-то? Быть может, для художника расстаться с жизнью вовсе не самое трудное?
Мне, разумеется, обо всем этом ничего не известно, но всякий раз, когда я вижу звезды, я начинаю мечтать так же непроизвольно, как я мечтаю,глядя на чёрные точки, которыми на географической карте обозначены города и деревни.
Почему, спрашиваю себя, светлые точки на небосклоне должны быть менее доступны для нас, чем черные точки на карте Франции? Подобно тому как нас везёт поезд, когда мы едем в Руан или Тараскон, смерть уносит нас к звёздам.
Впрочем, в этом рассуждении бесспорно лишь одно: пока мы живем, мы не можем отправиться на звезду, равно как, умерев, не можем сесть в поезд.
Вполне вероятно, что холера, сифилис, чахотка, рак суть не что иное, как небесные средства передвижения, играющие ту же роль,что пароходы, омнибусы и поезда на земле.
Винсент Ван Гог, из писем к брату Тео, 1888.
