Беседы интеллектуалов
В 2013 году состоялся весьма показательный спор по переписке между двумя известными российскими писателями Борисом Акуниным (Григорием Чхартишвили) и Михаилом Шишкиным (https://daily.afisha.ru/archive/gorod/archive/akounin-vs-shishkin/) под лозунгом «Чтоб он провалился, византийский орёл в двумя головами». Прежде чем переходить к сути этого спора, дадим краткую характеристику персонажей.
Михаил Шишкин – родился в Москве в 1961 году, лауревт литературных премий «Русский Букер», «Большая книга» и «Национальный бестселлер» (единственный лауреат всех трёх премий). Живёт в Швейцарии, пишет также на немецком языке. Отец писателя, Павел Шишкин в 17 лет пошёл на войну, чтобы отомстить за старшего брата, расстрелянного немцами в 1942 году по ложному доносу, как «еврея». После обучения воевал офицером подводником, награждён двумя орденами «Красного знамени». Мать, Ирина Георгиевна работала учителем в школе №59 им. Н.В. Гоголя, где была парторгом. Бабашка Михаила тайно крестила ребёнка. Казалось бы, типичная советская семья, но уже в школьном возрасте Михаил составил отрицательное мнение о Советской власти, сам занимался фотокопированием книг, напечатанных за границей («тамиздат»). Во времена Юрия Андропова мать была уволена из школы за то, что разрешила провести вечер памяти Владимира Высоцкого. Михаил Шишкин какое-то время работал дворником, укладывал асфальт. Окончил романо-германский факультет Московского государственного педагогического института (1982). Работал три года в журнале «Ровесник», писал об искусстве, переводил с немецкого. Затем работал пять лет школьным учителем в физико-математической школе № 444 города Москвы, где преподавал немецкий и английский языки. С 1995 года писатель проживает в Швейцарии, в Цюрихе. В 2013 году отказался представлять Россию на международной книжной ярмарке США «BookExpo America 2013» по политическим соображениям. Писатель изложил свой взгляд на присоединение Крыма к России в четырёх эссе, опубликованных в европейских газетах.
Это, так сказать, бесстрастная часть биографии, которая только перечисляет факты биографии писателя, оставляя в недоумении, каким же образом из обыкновенного советского мальчика родился писатель, творчество которого Лев Данилкин представляет так: «сквозные лейтмотивы романов Шишкина, которые превращаются для него в навязчивые идеи – Россия как страна насилия».
В начале июня 2018 года призвал демократические страны бойкотировать чемпионат мира по футболу в России. В интервью швейцарской газете Tages-Anzeiger Шишкин отметил, что спорт в России понимается как «продолжение войны». На Форуме русской культуры в Европе в 2018 году писатель сказал, что после 2014 года он объявил себя эмигрантом и в Россию не ездит. Этот поступок заставляет задуматься. Можно понять мотивы критического отношения писателя к государству, к чиновникам и государственным деятелям и социальным институтам – судам, законодательным и исполнительным органам, но выступление против российского спорта затрагивает не политические структуры государства, а тысячи простых людей – спортсменов и миллионы болельщиков, унижает достоинство остальных граждан – врачей, учителей, сельских тружеников, рабочих, учёных. Единственное разумное объяснение состоит в том, чтобы научить всех этих граждан ненавидеть государство, в котором они живут. Таким образом, известный писатель хочет свою личную ненавить передать миллионам российских и зарубежных граждан. Как тут не вспомнить заповедь другого российского писателя и поэта: «И долго буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал...». Родились на одной земле, крестились в одну веру, восприняли одну культуру, говорят на одном языке, – а какая диаметральная противоположность взглядов!
Немало новой информации, проясняющей истоки позиции писателя можно найти в публикации «Несгибаемый дезертир Михаил Шишкин – крошечное колесико машины, производящей говно»(https://uborshizzza.livejournal.com/2418355.html).
Начинается эта статья замечанием: «Во времена Перестройки вышел фильм Э. Рязанова «Забытая мелодия для флейты». Там была песенка, исполняемая всегдашними главными врагами русского народа – чиновниками: «Мы не пашем, не сеем, не строим, мы гордимся общественным строем». Еще был анекдот про футболистов, тоже вечный: «Папа, кем ты работаешь?» – «Есть такая профессия, сынок, родину позорить». Сегодня у нас появилась приличная прослойка людей, занятых тем, что они позорят родину и стыдятся общественного строя. Только что один из этой когорты, писатель Михаил Шишкин, заявил, что отказывается представлять Россию на международной книжной ярмарке США «BookExpo America 2013» по политическим соображениям. В письме Шишкина Федеральному агентству по печати и массовым коммуникациям написано, что он не может быть представителем «страны, в которой власть захватил коррумпированный преступный режим, государство представляет собой воровскую пирамиду, выборы превратились в фарс, суды служат власти, а не закону...Мне как русскому человеку и гражданину России стыдно от того, что происходит в моей стране. Принимая участие в книжной ярмарке в составе официальной делегации и пользуясь предоставленными мне как писателю преимуществами, я одновременно беру на себя обязательство представлять государство, политику которого я считаю разрушительной для страны, и систему, которую я не приемлю».».
Далее автор, анализируя биографию Шишкина, пишет: «Дядю расстреляли немцы, но виноваты в этом русские (как рассказал Шишкин в одном из интервью), потому, что это они, наверняка его выдали. А еще преступна советская власть, потому что не сообщила об обстоятельствах смерти дяди его родным. А ведь архив, где было дело дяди, хранился после войны в СССР. Конечно, матери и брату было бы намного приятнее знать, что он попал в плен и его расстреляли, приняв за еврея. Он 1961 года рождения, но бабушка крестила его почему-то тайно. Я – 1958 года, и меня крестили вовсе не тайно. Жил в полуподвале в коммуналке, но в самом центре Москвы, значит, ходил в хорошую школу. И не просто в хорошую, а в элитную, престижную 59-ю, которую оканчивали самые известные люди нашего отечества еще с 19 века. А его мама еще там и работала. После полуподвала на Арбате им дали комнату на Пресне. Еще через несколько лет – 2-х комнатную квартиру в Матвеевском. Но зачем об этом писать? Разве это квартира?
Далее его мать чуть не уволили из-за ее ученика Буковского, но все же не уволили, а сделали потом даже директором школы. Думаете, быть директором даже элитной школы хорошо? Ошибаетесь. Шишкин считает, что «у нас учителя всегда были внизу». Его бабка была крестьянкой, а потом перебралась в город и стала уборщицей, его мать уже была директором школы, но все равно, это был самый низ жизни. Потом мать все же была вынуждена уйти с работы, но он к этому времени уже был взрослым. Шишкин считает, что увольнение вызвало у нее инфаркт и рак, от которого она умерла, а он не думает, что его собственное поведение, когда он по идеологическим причинам год с матерью не разговаривал, тоже могло способствовать развитию у нее болезней?».
В общем, сколько ни выжимай драматизм, а в сухом остатке остается учительский сынок, живущий в центре Москвы, не служивший в армии, окончивший элитную школу и довольно престижный факультет иностранных языков педвуза. Первое его место работы после института был журнал «Ровесник», где платили очень неплохие деньги: «И вот я, еще мальчишка, сопляк, вдруг поднялся на завидную социальную лестницу: зарплата приличная, гонорары еще лучше, поездки за границу. Со мной вроде бы все было в порядке — я не врал, был честен по отношению к себе: ни слова о партии не писал». Но не таков наш герой, чтобы жить спокойно. «Три года я поработал в журнале и понял: больше не могу участвовать во всем этом. И спустился с уютной социальной лестницы в самый низ — в школу. К сожалению, у нас учителя всегда были внизу. Все мои житейские колебания, переходы моя жена Ирина выдержала. Жена преуспевающего журналиста вдруг стала женой начинающего народника. На несколько лет я “ушел в народ”. Она поддерживала меня, когда я писал свой первый роман». Очень показательно: он родился и жил в учительской семье, окончил педвуз и только три года проработал в журнале, но этого хватило, чтобы работу учителя он уже считал «хождением в народ», опусканием на дно жизни. Дно жизни располагалось недалеко от моего дома – это была 444 матшкола, выпускники которой поступали исключительно на мехмат и физфак МГУ, в МИФИ, МВТУ, ФИЗТЕХ. О том времени, когда его унижали высокими гонорарами в «Ровестнике», Шишкин пишет: «Я почувствовал себя крошечным колесиком машины, производящей говно». Те, кто пробовал читать его дальнейшие произведения, поймет, что и дальше он своему жизненному кредо не изменил.
Чем еще родина насолила маститому писателю? Критики его просто обожают, каждое произведение принимают на ура, завалили премиями. Я не видела отрицательных рецензий. Тем не менее, возвращаться он не собирается, сейчас живет в Берлине. Кстати, это ведь немцы расстреляли его дядю, приняв за еврея. Но на немцев Шишкин зла не держит. Вот страдания своих родных, принятых от России, он простить не может. Самому-то ему грех жаловаться. Но наша страна ему не нравится не только в связи с его личными обстоятельствами, но и по более глубоким причинам. Шишкин не сразу уехал, а вначале пытался что-то здесь изменить. В частности, в на школьное дно он спустился именно поэтому: «И оказалось, что школа – это такой же символ всей страны, как армия или тюрьма. И в ней все отражается. Отношения в детском коллективе – это абсолютные отношения диктатуры. Мне захотелось что-то поменять хотя бы в своем классе, изменить закон, по которому живет и влачится эта жизнь. Веками здесь жили по принципу: сильный отнимает у слабого пайку, занимает лучшие нары, а слабого оттесняет к параше. Хотелось, чтобы в этой стране жили по закону человеческого достоинства. Пять лет я проработал в школе. Совершенно искренне и честно делал все, что мог. У меня ничего не получилось. Я не смог изменить страну». Странно, что Шишкин даже в матшколе нашел лагерные порядки. Почему у меня в соседней обычной школе ничего такого не было? Может быть, беда в математике? Никто не отбирал у меня пайку, да и пайки у меня не было – был бутерброд. А когда не было – со мной делились подруги. Могла и я с ними поделиться. Может, это было проявление ГУЛАГа? Не надо было делиться? Кстати, в школе ему разрешали делать все, что угодно (Помните, его мать сняли с должности за попытку провести при Андропове вечер памяти Высоцкого?), объявив главным местным "перестройщиком", но все равно не смогли угодить. Разочаровавшись в своих педагогических способностях, Шишкин решил стать революционером.
В своих воспоминаниях он пишет: «Я понял, что для того, чтобы что-то изменить в детском сознании, надо начинать с их бабушек и дедушек. Когда ты пытаешься перестроить всю страну, которая веками жила по законам диктатуры, на законы демократии, то для детей, как и для всей страны, ты становишься слабой диктатурой. Ничего не получается. Ты для их же добра должен стать сначала злым паханом. Когда я все это понял, я от отчаяния решил, что для того, чтобы все это изменить, нужно все взорвать. Я пошел на баррикады в 91-м, потому что свято верил, что можно чего-то добиться. Я понял, что нужно начинать делать новую Россию с детей. Я считал, что они должны быть воспитаны не на чувстве необсуждаемой власти силы, а на чувстве уважения человеческого достоинства. А тем более, если все мужское население страны, которое принимает решения, проходит эту инициацию рабством в армии, где первый год тебя делают рабом, второй год ты делаешь рабом. После этого человек на всю жизнь в себе это несет, приходит с этим в семью и воспитывает с этим детей. Где прервать этот бесконечный круг превращения людей в рабов?. Когда в России все это случилось, я действительно пошел на баррикады. В 91-м году я был учителем, и когда я там, у Белого дома, на баррикадах, увидел детей, которых я учил, я многое почувствовал. Тогда бы я все это повторил. В уходившем времени я чувствовал себя каким-то беглецом, шпионом, которого легко разоблачить — дома у меня лежали запрещенные книжки. Но вдруг я осознал ранее невозможное: эта противостоящая тебе страна — твоя страна. Ты берешь на себя ответственность за нее, чтобы она изменилась. И ты для этого что-то должен сделать.
Гражданином своей страны я впервые ощутил себя не в 16 лет, получив серпастый-молоткастый, а в 85-м, когда вдруг почувствовал, что эта страна зависит и от меня, от того, что я буду делать. Вдруг все стало возможным, и это было чудесное, никогда до того не испытанное чувство ответственности. Я пошел работать в школу учителем, чтобы изменить мою страну. Страна менялась, жирела, но именно то, что я хотел в ней изменить, изменить как раз не удалось. Хотелось, чтобы здесь ничего не унижало человеческого достоинства. Не получилось. А может, и вовсе невозможно. По бумагам я гражданин РФ и Швейцарской Конфедерации. К «поэту-гражданину» не имею никакого отношения, да и никогда не имел. Или ты «гражданин», или поэт. В русской литературной традиции есть два типа отношения поэта с государством. Одна идет от Пушкина — первый поэт должен быть вместе с первым читателем. Эта традиция очень болезненная: творческая интеллигенция в России из поколения в поколение летит, как мотылек на свечку, на власть. Ни разу еще это хорошо не кончилось. А суть другой традиции сформулировал Бродский: «Если выпало в империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря». Вот я и живу в глухой провинции у Альп». «Писатель всегда делится на борца (для меня это пример Солженицына) и на несгибаемого дезертира, который принципиально оставляет все тонущие корабли. И если бы я должен был делать выбор, то в начале своего пути я бы, безусловно, выбрал бы роль борца. А сейчас я считаю, что если опять будут баррикады в России, то нужно быть несгибаемым дезертиром, как Набоков. Потому что писатель должен во всем участвовать по молодости, чтобы узнать, что это такое. А в сорок пять я буду все это переживать по телевизору».
Теперь пора представить второго дискутанта. Григорий Шалвович Чхартишвили родился в семье кадрового офицера-артиллериста, участника Великой Отечественной войны, кавалера орденов Красного Знамени и Красной Звезды Шалвы Ноевича Чхартишвили и выпускницы филологического факультета МГУ, учителя русского языка и литературы Берты Исааковны Бразинской. В 1958 году семья переехала в Москву. В 1973 году Григорий окончил школу № 36 с углублённым изучением английского языка, а в 1978 году – историко-филологический факультет Института стран Азии и Африки (МГУ). Занимался литературным переводом с японского и английского языков. Работал заместителем главного редактора журнала «Иностранная литература» (1994–2000), главный редактор 20-томной «Антологии японской литературы», председатель правления мегапроекта «Пушкинская библиотека» (Фонд Сороса). Работал в издательстве «Иностранка», является составителем серии «Лекарство от скуки». С 1998 года пишет художественную прозу под псевдонимом «Б. Акунин». Расшифровка «Б» как «Борис» появилась через несколько лет, когда у писателя стали часто брать интервью. Японское слово «акунин», по словам одного из литературных героев Чхартишвили, переводится как «негодяй, злодей», но исполинских масштабов, другими словами, выдающаяся личность, стоящая на стороне зла. Критические и документальные работы публикует под своим настоящим именем. С 2014 года проживает с семьёй в Лондоне.
Литературное творчество Бориса Акунина обласкано много численными наградами
В 2005 году награждён почётной грамотой МИД Японии. Грамота вручена за вклад в углубление российско-японских отношений. Поводом к награждению послужило 150-летие установления межгосударственных отношений между Японией и Россией.
29 апреля 2009 года стал кавалером ордена Восходящего солнца четвёртой степени. Награждение состоялось 20 мая в посольстве Японии в Москве.
10 августа 2009 года за вклад в развитие культурных связей между Россией и Японией присуждена премия действующего под эгидой правительстваЯпонского фонда.
26 марта 2014 года, в день открытия XVII национальной выставки-ярмарки «Книги России», была вручена профессиональная антипремия «Абзац», которой отмечают худшие работы в книгоиздательском бизнесе России. Специальный приз «Почётная Безграмота» за «особо циничные преступления против российской словесности» присуждён Борису Акунину за книгу «История российского государства. От истоков до монгольского нашествия».
В 2005 г. журнал "Форбс" впервые опубликовал данные о доходах самых успешных российских писателей. Согласно данным журнала, с 1 июля 2004 года по 30 июня 2005 года Борис Акунин заработал 2 млн долларов, в следующем году, по данным того же "Форбса", - 1,2 млн долларов. Книги Акунина переведены на 35 языков мира, они изданы в Италии, Испании, Франции, Японии, Германии, Финляндии, Нидерландах.
Вот как оценивают творчество Акунина его коллеги. Станислав Говорухин: «Акунин – это не исторические романы, это псевдоистория. Мне как члену Союза Советских читателей, как человеку, который читает много и легко ориентируется даже в нынешнем океане издаваемой литературы–— это читать скучно». Павел Басинский: «Я знаю Акунина-Чхартишвили. Он стопроцентный западник, стопроцентный глобалист и стопроцентный праволиберал. Все его романы – я уже писал об этом и настаиваю на этом сейчас – насквозь идеологичны. В гораздо большей степени, например, чем сентиментальная «Мать» Горького или наивный роман-предупреждение Кочетова «Чего же ты хочешь?». Это тем более любопытно, что на сегодняшний день Акунин – единственный реально удавшийся «либеральный» проект». Игорь Данилевский о книге «История российского государства: «Если коротко, то это произведение можно отнести к жанру, который называют folk-history – это когда дилетант пишет для дилетанта, излагая свою личную точку зрения на прошлое».
О деле ЮКОСа писатель Акунин отзывался как о «самой стыдной странице постсоветского суда». После вынесения второго приговора М. Ходорковскому и П. Лебедеву в декабре 2010 года предложил план «ампутинации» России.
Особо пристрастен к президенту РФ Владимиру Путину. В своём интервью Григорий Чхартишвили заявляет: «Либо Путин избавится от путинизма, либо надо избавляться от Путина» (https://snob.ru/selected/entry/3376/).
Охарактеризовав читателю участников дискуссии, упомянутой в начале главы, предоставим им слово.
Шишкин: Дорогой Гриша! Давай же объяснимся в любви к монструозному отечеству и зададим друг другу вопросы. Например, почему Бродский так и не вернулся в Россию? Или: не бегут ли и у тебя мурашки, когда читаешь в завещании Гоголя: «Соотечественники! Страшно!» Хотя, разумеется, все вопросы на свете – риторические. И тем не менее. Вот, например, задачка, задаваемая судьбой каждому, кого черт догадал родиться в России с умом и талантом. Дано: Россия – прекрасная страна для подлецов или для героических борцов с подлостью. Для «нормальной» достойной жизни эта империя не предусмотрена. Если ты по натуре своей не герой и не подлец, а хочешь только прожить жизнь достойно, зарабатывая честным трудом на семью, то у тебя все равно нет выбора: каждый день подталкивает тебя или к одним, или к другим. Не хочешь быть подлецом вместе со всеми – становись трагическим борцом, готовым пожертвовать всем, в том числе и семьей, ради борьбы. Не хочешь быть героем и сгинуть в тюрьме или чтобы тебя забили насмерть в подъезде – пристраивайся к подлецам. Не задаю вопрос: как же так получилось? На него есть дюжины ответов – и про варягов, и про татар, и про географию с климатом, и про не очень удачно, по Чаадаеву, выбранное христианство, и так далее, и тому подобное. Уверен, что прочитаю обо всем этом в твоей «Истории российского государства», на которую сподвигли тебя исторические родные музы, бессмысленные и беспощадные. Задам вопрос вопросов: что делать? Что делать сегодня, если, с одной стороны, не хочешь становиться частью криминальной структуры – а все государство и вся жизнь в России стала огромной криминальной структурой – и если, с другой стороны, не хочешь идти в революцию?
Акунин: Отличный вопрос. Давай про это. Не догоним, так хоть согреемся. Ответить на него гораздо труднее, чем на второй сакраментальный русский вопрос: кто виноват? Тут-то всем все абсолютно ясно. Нам – что виноват Путин. Им – что виноваты мы. На самом-то деле, как мне кажется, виновата давняя раздвоенность отечества, о которой ты, в частности, писал в недавней статье для The New Republic, объясняя азы российской истории американским читателям. В России живут бок о бок два отдельных, нисколько не похожих народа, и народы эти с давних пор люто враждуют между собой. (Чтоб он провалился, византийский орел с двумя головами – шизофренический символ, выбранный Иоанном Третьим в качестве герба нашего государства.) Есть Мы и есть Они. У Нас свои герои: Чехов там, Мандельштам, Пастернак, Сахаров. У Них – свои: Иван Грозный, Сталин, Дзержинский, теперь вот Путин. Друг друга представители двух наций распознают с первого взгляда и в ту же секунду испытывают приступ острой неприязни. Нам не нравится в Них все: как Они выглядят, разговаривают, держатся, радуются и горюют, одеваются и раздеваются. Нас тошнит от их любимых певцов, фильмов и телепередач. Они платят Нам той же монетой, и еще с переплатой. Помимо Нас и Них есть просто люди, которые составляют большинство населения, – и Мы с Ними постоянно пытаемся перетянуть это нирыбанимясо на свою сторону, приобщить к своим ценностям. Вот что, по-твоему, делать с этой реальностью? Поубивать друг друга?
Шишкин: Мне кажется, ты не совсем там проводишь границу. Это я про Мы и Они. Большинство населения вовсе не между нами. Оно, увы, с Ними. Дело тут вот в чем. Мину под русский ковчег заложил Петр. Он, собственно, хотел лишь модернизировать армию для войны с Европой, воспользоваться ее же современными военными технологиями, и позвал с Запада Gastarbeiter, а приехали люди. Они привезли с собой слова. В словах затаились неизвестные дотоле в отечестве идеи: свобода, республика, парламент, права личности, человеческое достоинство. За несколько поколений слова сделали главную русскую революцию: превратили нацию в сиамских близнецов, тело одно, а головы больше не понимают друг друга. Современные технологии в любую эпоху требуют образования, образование неминуемо влечет за собой понятие о свободе личности. Так в России появилась интеллигенция, или назови нас как хочешь: креаклы, западники, очкарики, не имеет значения. С тех пор в России сосуществуют два народа, говорящих по-русски, но ментально друг другу противопоставленных. Одна голова напичкана европейским образованием, либеральными идеями и представлениями, что Россия принадлежит общечеловеческой цивилизации. Эта голова не хочет жить при патриархальной диктатуре, требует себе свобод, прав и уважения достоинства. У другой головы свой, все еще средневековый образ мира: святая Русь – это остров, окруженный океаном врагов, и только Отец в Кремле может спасти страну. Вот это Мы и Они. А правительство – это такой намордник. Он спасает нас от Пугачева, города и человека. Именно это имел в виду Пушкин под «единственным европейцем». В феврале 1917-го намордник сняли. Что получилось – расхлебываем до сих пор. Это, кстати, главный аргумент тех, кто согласен с тем, что лучше терпеть намордник, чем беспредел на улицах. Страх. Страх перед сиамским братаном. Мне кажется, этот страх и парализует «протестное» движение в России. Средство есть только одно, проверенное. Информация. Просвещение. Смягчение нравов. Свободное слово. Но именно информационный поток пытаются перекрыть, как течь в корабле. Прямо по методу Мюнхаузена – затыкая телепробоину попсой. Но я все-таки оптимист. Тогда, в 1917-м, первую попытку русской демократии сорвала война. Вторая, в начале 1990-х, была обречена, потому что рабы, на которых свалилась с неба воля, – никудышная опора для гражданского общества. Теперь, спустя двадцать лет, появился целый слой общества, готовый жить при демократии. И я верю, что свободная информация может менять людей, Их делать Нами. Так что у третьей попытки русской демократии есть хоть какие-то шансы. И тогда можно будет безбоязненно снять намордник. Или нет?
Акунин: У меня несколько иное впечатление от российского исторического процесса, и переломом я считаю не эпоху Петра, а эпоху Александра Первого, который отменил телесные наказания для дворянства и тем самым открыл ворота для развития ЧСД, чувства собственного достоинства. Метафора про тело и две головы мне нравится, но только я не думаю, что Их голове Тело внимает охотнее. Просто Они исторически старше Нас. Они были здесь всегда, сколько существует Россия. А Наши на протяжении первого тысячелетия Руси светились редко, и голос их был слаб. Некоторые – окольничий Адашев, Новикóв, Радищев – пытались участвовать в тогдашней общественно-политической жизни, но сгорали как свечки. Потому что у власти всегда плотной кучей стояли Они и бдительно охраняли свои интересы. Сословием, а затем классом и позднее нацией внутри нации Мы стали только начиная с пушкинских времен. Два мощных стимулятора — любовь к образованию и развитое ЧСД – довольно быстро уравняли Наши и Их силы, и с 14 декабря 1825 года две России находятся в состоянии вечной войны – обычно холодной, но иногда и настоящей. Было все: и террор с обеих сторон, и революции, и Гражданская война, и массовые репрессии. К власти приходили то приверженцы нашей России — и тогда происходили реформы, то сторонники той России – и тогда наступала реакция. Один раз, в очередной раз победив, Они попытались истребить Наших полностью и сделать Россию страной однородной, но на месте старого образованного класса вырос новый – и стал ненавидеть Их с прежней страстью. Главная проблема мне видится в том, что ненависть эта никуда не девается. Вот и сейчас она разгорается с новой силой. Власть у Них, они лишают Нас голоса, профессии, свободы. А Мы им грозим: погодите, мол, будет и на Нашей улице праздник. Конечно, будет, куда он денется. Но вражда двух голов на этом не закончится. И на следующем этапе все отыграется обратно. Как этого избежать? Как примирить две головы или хотя бы приучить их не грызть друг друга? Вот о чем я в последнее время думаю. Ведь твоей «информационной свободой» Их, Тех, не переделаешь. Они располагают информацией не меньше, чем мы с тобой. Могут две российские головы договориться – или это утопия? Если могут, то как?
Шишкин: Кажется, в этом мы сходимся: нынешний намордник долго не продержится, ведь ни один Бокасса на свете еще не правил вечно – и вот тогда наступит момент истины. Если Их, Тех, не переделаешь, то на первых же свободных выборах они снова изберут себе новый намордник. И себе, и нам. А что касается информации, то тут как раз все наоборот. Они судят обо всем – в том числе и о нас – только по помоям из ящика. Согласен с тобой, в одночасье никакая информация большого результата не может дать. Но вот если в течение, предположим, года, та, вторая голова будет смотреть по телевизору не то, чем сейчас затыкают пробоину в трюме, а свободные дебаты свободных людей, то кто знает, может, что-то и изменится. И тогда станет возможен диалог. Раньше это называлось прекрасным словом «просвещение». Другого пути я не вижу. А вот сделать так, чтобы наперсточники, облепившие трон, пустили свободное слово в эфир, — это скорее пока утопия. Они ведь понимают только злобу, жестокость и силу. Благородство и порядочность для них – слабость лохов. Мы же через все это проходили. Они уступят только тем, кто злобнее, сильнее, подлее. То есть, чтобы победить их, нужно сперва стать ими. Хуже них. А Чехов супротив Дзержинского, давно известно, все равно, что плотник супротив столяра… Так что две российские головы договориться могли бы. Но им не дают те, кто больше всего этого боится, – временщики в Кремле. Рано или поздно время их, конечно, кончится. Вот бы ускорить! Но как? Опять проклятые русские вопросы: как рубить головы дракону, чтобы при этом самому не становиться драконом? А мирный протест, хоть ты тресни, они не понимают. Мы не индусы супротив англичан. Ну так что, исчерпал себя мирный протест? Или он еще по-настоящему и не начинался?
Акунин: Нам с тобой видится анатомия российского общества несколько по-разному. Ты, по-моему, считаешь, что Они и Народ – это мейнстрим, а Мы – принесенная заморским ветром девиация. Может быть, в чаадаевские времена так и было. Но в современной России, по моему убеждению, Мы и Они — это именно две головы, каждая из которых пытается убедить Тело (большинство населения) в своей правоте. Принципиальная разница моей и твоей позиций в том, что твоя изначально пессимистична, а моя допускает хеппи-энд. Но меня сейчас занимает другое. Вот ты говоришь: «наперсточники, облепившие трон», «рубить головы дракону», «они понимают только злобу, жестокость и силу». Это язык войны, все той же нескончаемой войны. Я и сам в ней активно поучаствовал. Например, придумал для двух «голов» красноречивые названия – «аристократия» (это Мы) и «арЕстократия» (это Они). То есть Они – плохие, а Мы происходим от слова «аристос», «лучшее». Но, знаешь, вся эта брань вдруг стала казаться мне контрпродуктивной. Во-первых, как-то неправильно самим объявлять себя «лучше» – это пускай потомки решают, кто был хороший, а кто плохой. Во-вторых, неправда, что в Их арсенале нет других средств, кроме запугивания и выкручивания рук. И вообще все не такое уж черно-белое. Среди Наших попадаются, и в немалом количестве, люди низкие и продажные; среди Них подчас встречаются люди убежденные и бескорыстные. Да, когда наверху Они, то правят жестко и по временам жестоко, но и Наши в статусе победителей тоже не Сахары Медовичи. Крови Наши проливали несравненно меньше (хотя в эпоху народовольцев с эсерами или в октябре 1993-го). Зато Мы добирали моральным втаптыванием врагов в грязь, а иногда и прямым электоральным жульничеством, как в 1996-м. (Ну да, по сравнению с чуровскими выборами чубайсовские кажутся милым детским поджухиванием, но ведь в стране впервые происходили демократические выборы президента – и вышла этакая пакость.) Поразительно, что мне понадобилось прожить на свете больше полувека, чтобы вообще об этом задуматься. Мысль вроде бы простая, но я никак не могу уместить ее в голове. А что если не стремиться к окончательной победе над Ними? Что если научиться как-то терпеть друг друга? Я понимаю, что говорю вещи в условиях разгула реакции ужасно несвоевременные, поэтому во избежание недоразумений поясню. Речь не про нынешний момент, когда Они совершенно распоясались и любое движение с Нашей стороны в сторону компромисса будет воспринято обществом как капитуляция. Конечно, удар нужно держать и выдержать. Выдержим. Видали Мы за двести лет атаки и посерьезней. Но когда Наша сила начнет прибывать, а Их сила убывать – не попробовать ли Нам, сторонникам прав личности, найти общий язык с Ними, сторонниками государственного принуждения? Ты считаешь, это утопия, иллюзия? Точек соприкосновения нет вовсе?
Шишкин: Терпеть? Опять терпеть? С кем искать точек соприкосновения? С властью? С бандитами? Это же одно и то же. Для того чтобы терпеть, нет больше исторического времени. Людям, живущим в нечеловеческих условиях сейчас, не поможет хеппи-энд в далеком будущем. Ведь речь уже идет не о каком-то психологическом дискомфорте, а о вымирании в России человека как вида. Ведь в ГУЛАГ загнали не только всех нас, но и саму природу. И если люди могут приспособиться к жизни в любой тюрьме, смирившись со своим рабством, то природа – нет. Она умирает и забирает нас с собой. Мы ведь выросли в стране, где ничто никому не принадлежало. Это была удивительная страна рабов, и те, кто нами правил, были лишь главными рабами. А у рабов, с давних времен известно, рабское отношение ко всему: «Nihil habeo, nihil curo». А теперь они украли природу и добивают ее. Страну сделали местом, неприспособленным для жизни. Жить в России опасно для здоровья. И тем более для здоровья детей. Они живут за счет варварского разграбления природы, потому что у них все еще рабские мозги и души, не знающие чувства ответственности за будущее. Чувство ответственности за окружающий мир невозможно без свободы, без возможности проявить инициативу. Это именно то, чего был лишен советский человек: любая инициатива снизу наказывалась сверху – и именно у этого разбитого корыта мы оказались вновь. Экологическая катастрофа, которая уже идет полным ходом в России, не может быть остановлена без сопротивления гражданского общества, но население огромной страны, по-прежнему отчужденное и от своей земли, и от местной власти, в массе своей не способно к активному противостоянию. Тревожные известия о гибели природы на Западе ведут к активному противодействию общественности, а в России лишь усиливают всеобщее чувство безнадежности. Люди по-прежнему ощущают себя бессильными и беспомощными перед всесильным чиновником, который заботится только о своем кармане. Им остается только терпеть и вымирать. По-прежнему в стране правит психология рабов, по-прежнему в России не создана система общественного самоуправления, на котором зиждется вся западная цивилизация. Смертность взрослого населения России в XXI веке оказывается выше смертности в XIX веке. Из нынешнего поколения 16-летних юношей до 60 лет не доживет половина. Не водка убивает жителей России, но психическая угнетенность, в которую повержено население огромной страны, ощущение полного бесправия, беспомощности и безысходности перед безнаказанностью начальства, перед продажностью судов и органов правопорядка. Нищее население не допущено до пирога, а низкооплачиваемые работы уже заняты мигрантами. В самое ближайшее время мы увидим и уже видим, как власти путем провокаций будут переводить социальные конфликты в конфликты межэтнические. На это они мастера. Новые этнические погромы в России запланированы. «Патриотизм» – испытанный удобный способ держать рабов в повиновении. И власть будет делать все, чтобы не дать людям почувствовать себя свободными гражданами, осознающими свою ответственность за свою землю, за свою страну. По-прежнему государство в России — главный враг народа. Гражданское общество не может существовать без инициативы снизу, но именно это пресекается властями в России всеми возможными и невозможными способами. Ощущение, что от тебя ничего не зависит, что тебе не дадут никогда жить достойно, что ты ничего изменить не можешь, действует на психику населения очень депрессивно. Все хотят верить в хеппи-энд. Но как обеспечить достойное будущее своим детям в ближайшие годы? Нынешние «патриоты» сами меньше всего верят в будущее родины и обеспечивают приватное будущее потомкам за границей. Наша история за последние 100 лет показала, как работает принцип естественного отбора: наиболее активная и образованная часть населения последовательно элиминировалась собственным государством или эмигрировала. Остающиеся выработали в себе из поколения в поколение унизительное искусство выживания в России. Терпеть. Но это испытанное столетиями искусство выживания больше не помогает выжить. Терпеть значит вымирать. И опять мы возвращаемся к тому же, с чего начали. Для героев и борцов, готовых «заложить жен и детей» за правое дело, Россия — правильное место. Но что делать, если тебе важнее не сесть в тюрьму за участие в протесте, а обеспечить здоровое и достойное будущее для своих детей, и это будущее начинается сегодня, уже наступило? И если ты не хочешь терпеть и вымирать? И не хочешь искать точек соприкосновения с теми, соприкосновение с которыми вызывает рвотный рефлекс? Надеяться на чудо? Рецепт для русского чуда только один: просвещение, доступ к свободной информации для всех.
«Мне кажется, что рассвет недалеко, хотя перед ним тьма, как положено, еще сгустится»
Акунин: Вот чем отличается беллетрист-позитивист от писателя трагического мироощущения. «У меня характер-то лучше вашего, я смирнее», – как сказал Счастливцев Несчастливцеву. По правде говоря, ничего фатально-трагического в современной российской ситуации я не вижу. Бывали времена сильно хуже, чем сейчас. Мне кажется, что рассвет недалеко, хотя перед ним тьма, как положено, еще сгустится. И меня больше всего занимает, что будет после рассвета. Главная цель, по-моему, не Наша победа над Ними. Главная цель – победа над двухсотлетней войной. Не знаю только, возможно ли это. Вот давай заглянем в недалекое будущее. Догниет и рухнет автократический режим, да Мы его еще и подтолкнем. К власти придут Наши. Что будет дальше? Наверное, Наши загонят под плинтус спецслужбистов и пересажают неправедных судей с прокурорами. Наверное, отберут нефть у «плохих» олигархов и передадут «хорошим». Введут люстрацию для слуг прежнего режима. Выкинут с Красной площади святыню той стороны. Приструнят клерикалов. Ет цетера. Извечные наши оппоненты на время попритихнут, будут копить обиды, как это сейчас делаем Мы, и ждать своего часа. Обязательно дождутся, если Наши будут вести себя так, как я только что описал. И все пойдет по новой. Твой рецепт против этого порочного круга – просвещение и свободная информация. Я-то за. Только сомневаюсь, что этого будет достаточно. Нам все-таки придется с Ними, с лучшими из Них, как-то договариваться об общей России, искать какую-то середину между концепцией «государство для человека» и концепцией «человек для государства». Это один из уроков, которые я для себя извлек из форсированного изучения отечественной истории. Но даже тебя, писателя-гуманиста и борца за мир во всем мире (как говорили во времена нашей советской молодости), я в этом сегодня убедить, кажется, не сумел. Может быть, в самом деле сейчас не время для таких разговоров.
Шишкин: Ты знаешь, это напомнило мне историю, как неаполитанский король заказал Джотто изобразить свое королевство, а тот вместо пейзажа с пейзанами написал навьюченного осла, который с тоской и надеждой смотрит на другой тюк у своих ног. Осел всегда будет надеяться, что другой тюк будет полегче. Наверно, население каждого королевства, а не только неаполитанского, похоже на этого осла. И мы такой же осел, пусть и двухголовый. Может, эта надежда на другой тюк и есть основная движущая сила истории?
Попытаемся подвести первый краткий итог прослушанной дискуссии. Когда я работал в США, мой коллега-физик предложил мне: «Я покажу тебе настоящую русскую православную церкось, основу прихода которой составляют потомки первых русских эмигрантов, попавших в Америку после окончания Гражданской войны. Эти милые старики и старушки имеют дворянские титулы, они сохранили в общении незасорённый современными словесными уродствами язык Пушкина. Поначалу я пришёл в эту церковь с некоторой опаской. Как они меня примут? Ведь я родился и вырос в Советской России, был октябрёнком, затем пионером и комсомольцем. Опасения оказались напрасными. Мтарики и старушки приняли меня весьма тепло. Одна из них, весьма ветхая годами оказалась в прошлом личным секретарём Александра Фёдоровича Керенского в бытность его в Америке. Потом я узнал, что практически все из них, кому позволяло здоровье, побывали не раз в России. Пусть, путешествуя по Золотому кольцу России, они смотрели на Россию глазами туристов, но в их рассказах не было ни прошлых обид, ни негативного отношения к настоящему России и к её народу. Они объяснили своё отношение так. Наши родители, потеряв Россию, говорили: «Мы не в изгнании, мы – в послании». Они верили в возвращение к прежним устоям и порядкам, потому что, кроме этой веры, в душе у них не оставалось более ничего. Мы же, побывав в России, поняли, что нет и не будет никакой другой России. Есть только одна, и это нужно понять и принять. Самое важное для нас то, что через 75 лет правления большевиков мы увидели Россию, в которой её православные традиции не только сохранились, но возрождаются и приумножаются.
– Вот и Вы, Валентин, – говорили они мне, – пришли не на гей-парад, а в нашу православную церковь.
Когда я дочитал до конца дискуссии, перед моим воображением, человека живущего в России, всплыла именно та картина, которую представили мне потомки русских дворян, носящие до сих пор титулы князей и графов. В каком же констрасте с этой картиной предстают перед нами два российских интеллектуала, выросшие и воспитанные в России, которые в своём воображении уже поделили русский народ на «Мы» и «Они», тем самым уже, готовя эти две половинки к непримиримой войне. В этом отношении, хотя я и не сторонник политический воззрений Бориса Акунина, позиция его мне ближе и понятнее. Ему хватило интеллекта через много лет размышлений понять, что нужно научиться договариваться, если мы хоть немного чувствуем в себе сопричастность к русскому народу. Ирония в том, что первым это понял полугрузин-полуеврей по крови, а не «как бы русский» Михаил Шишкин, которые из швейцарского далека повторяет мантры: «Чтобы изменить хоть что-то в этой дикой стране, нужно взорвать всё к чёртовой матери». Вспоминается «оговорка» демократа Михаила Горбачева в конце восьмидесяты: «Разве можно что нибудь изменить в этой стране»! Русские люди уже тогда поняли, что страну их инициатор перестройки внутренне давно уже не считает своей, и не простили ему этой, нечаянно вырвавшейся фразы.
Давид Маркиш в статье «Мы» и «Они» (журнал «Мы здесь», №411) рассуждает о дискуссии: «Тем было затронуто немало – тягостных тем, подобно свинцовому грузу тянущих потрёпанный струг России на илистое дно. Казалось бы, что мне – израильскому еврею, до этих проблем? У нас и своих хватает… Но Шишкин с Акуниным рассуждают не только о россиянах, включая волей-неволей и инородцев; охват куда шире. Есть Мы и есть Они. У Нас свои герои: Чехов там, Мандельштам, Пастернак, Сахаров. У Них — свои: Иван Грозный, Сталин, Дзержинский, теперь вот Путин. Друг друга представители двух наций распознают с первого взгляда и в ту же секунду испытывают приступ острой неприязни. Нам не нравится в Них все: как Они выглядят, разговаривают, держатся, радуются и горюют, одеваются и раздеваются. Нас тошнит от их любимых певцов, фильмов и телепередач. Они платят Нам той же монетой, и еще с переплатой. Помимо Нас и Них есть просто люди, которые составляют большинство населения, — и Мы с Ними постоянно пытаемся перетянуть это "нирыбанимясо" на свою сторону, приобщить к своим ценностям". "Большинство населения вовсе не между нами, – проницательно замечает на это Шишкин. – Оно, увы, с Ними". Прошу извинить за пространную цитату – она здесь к месту. Мы, евреи, можем круглые сутки называть друг друга братьями и сёстрами, внуками, племянниками и даже кузенами. От этого сладкого пения наш народ не станет более сплочённым и единым. Любой народ, не исключая и нашего, избранного, разделён на "Мы" и "Они", о чём горестно толкуют Шишкин с Акуниным. В каждом народе "Мы" – это, прежде всего, щепотка интеллигенции с либеральными задатками, "Они" – народная масса, широкая публика, простолюдины, едоки грошовой пропаганды и потребители кривобоких ТВ- и газетных новостей. Шишкин с Акуниным не выражают особого оптимизма по поводу будущего своей страны, рассечённой на "Мы" и "Они". "Вот что, по-твоему, делать с этой реальностью? – обращается Акунин к Шишкину. – Поубивать друг друга? Это уже далёкий гром Гражданской войны. Избавь нас от этого Бог».
Боюсь, тут наши интеллектуалы – Акунин, Шишкин и Маркиш вкупе с ними, слишком переоценивают себя. Ни о какой Гражданской войне речи быть не может. В дореволюционной России численность дворян составляло 1,5% от общего населения страны, всё остальное считалось народом. Дворянин обиделся бы, если его причислили к народу, поскольку он составлял «элиту» общества. А вот порассуждать о народе, он любил, хотя и говорили дворяне и народ на разных языках. Вспомните, хотя бы, незабвенного графа Льва Николаевича Толстого с его примитивным представлением типажа русского народа в образе Платона Каратаева. Кажется, эти самые «Мы», к которым причисляют себя Акунин с Шишкиным, имеют схожий по порядку процент. Если так, то о какой Гражданской войне может быть речь?