Где-то на полпути я вспомнил про Ромину и про наш ужин. И хоть её образ и ворвался вспышкой света в поток моих чёрных мыслей, я не мог и не хотел ужинать с ней. И дело не только и не столько в испорченных брюках, глядя на которые любая знакомая с сексом девушка сразу поняла бы природу пятен на них. Больше меня волновало моё душевное состояние. Я был полностью растерзан и, как ни прискорбно признаться, совершенно не хотел общаться ни с одной женщиной. Даже вспомнив о Ромине, я явно увидел перед глазами две ехидные рожицы, радующиеся моему позору. Я собрался с силами и позвонил Ромине. До назначенного времени ещё было полчаса. Ромина ответила не сразу. Когда она ответила, то голос был тихий и уставший:
- Как хорошо, что ты догадался позвонить. Секундочку!
Я услышал в трубке шуршание и звук Ромининых шагов.
Уже более уверенно с оттенками радости и извинений Ромина вернулась ко мне после паузы на переход в другое место:
- Извини, Фед, похоже, мне придётся тебя продинамить. Я застряла на Sky Q. От этих ребят отделаться очень трудно. А ты знаешь, я должна подготовить интервью Марио. Прости! Я хотела тебе позвонить, но никак не могла вырвать минутку.
Ромина искренне меня порадовала. Теперь мне не придётся самому отменять наш ужин:
- Ок! Нет проблем! Поужинаем, когда я вернусь. Нет ничего хуже гнева Марио. Если будут косяки с его интервью, нам всем будет не до ужинов, - как можно печальнее, понимающе и ласково постарался я скрыть свою радость.
- Спасибо! Надеюсь, ты ещё не забыл наше утро. Я, так вся в приятных воспоминаниях. Ты был великолепен! Целую!
С этими словами Ромина отключилась, даже не дав мне времени сказать, что тоже её целую. Но это меня расстроило гораздо меньше, чем порадовало облегчение от того, что всё так удачно решилось. Да к тому же это была обычная манера Ромины – заканчивать разговор, оставляя последнее слово и последний поцелуй за собой. То ли это её такой характер, то ли она набралась этого у Марио. Не знаю.
Облегчение от разговора с Роминой придало мне некоторые силы. Поджав губы и сжав волю в кулак, я двинулся дальше в сторону дома. Вечер быстро опустился на город, я выбирал улицы не слишком освещённые фонарями, чтобы следы моего позора и моей слабости не так бросались в глаза встречающимся мне людям. Добравшись до дома, я счастливо не встретил ни одного из соседей и быстро прошмыгнул к себе, запер дверь и изнеможённо опустился на пол прямо в прихожей. Прислонившись спиной к стене, я закрыл глаза и дал волю эмоциям. Мне хотелось одновременно, и плакать, и побить себя за случившееся. Меня переполняла злость на китаянок и досада на самого себя. А ещё этот мерзкий Чангпу, который с наслаждением фотографировал меня обкончавшимся. Надо было что-то сделать, чтобы пережить все эти страдания. Я резко встал, сбросил с себя всю одежду, прошёл в комнату, налил себе большой бокал Мортеля, залпом выпил, плюхнулся в кресло и закурил. Немного полегчало, но мерзость на душе ещё ползала по всем её закоулкам, издеваясь и третируя моё эго. В конце концов, оно запросило пощады. Я встал и отправился в душ, рассчитывая смыть с себя всю гадость, переполнявшую моё сознание и душу. Минут двадцать стояния под горячим душем дали ожидаемый результат. Я стал успокаиваться, в сознании появились философские нотки, хотя мысли и чувства по-прежнему блуждали внутри меня из стороны в сторону, не находя покоя и порядка. Видимо, коньяк возымел расслабляющее действо, а все события прошедшего дня окончательно измотали меня физически и душевно. Я почувствовал, что начинаю слабеть, на меня начал наваливаться сон утомлённого путника, хотя ещё не было и девяти вечера. Я вылез из душа, выпил ещё коньячку, заел оставшимся от привезённых сувениров «Вдохновением» и, что меня порадовало, с удовольствием и не спеша выкурил сигаретку. Мне стало гораздо лучше, я выключил телефон и забрался в кровать, даже не включая телевизор. Сон забрал меня в считаные минуты, и я провалился в забытье…
Разбудил меня телевизор, исправно выполняющий обязанности будильника. Терпеть не могу всякие звуки, изрыгающиеся будильником или мобильником-будильником, какими бы забавными или в других обстоятельствах приятными они ни были. А вот телевизор – это по мне. Начинающаяся негромкая монотонная болтовня, чередующаяся заставками и всякой рекламной дребеденью, меня не раздражают, но помогают постепенно выползти из сладкой неги ночного сна. На этот раз пробуждение было не очень бодрым, но и не тяжёлым. Я медленно по привычке открыл глаза, прислушался к очередным новостям, посвящённым «коварному» Путину, и стал пытаться ощутить себя. Пенис бодро торчал во всей своей полнокровности, освободив даже головку из рубашки. Внизу живота тянуло и томилось страстное желание пойти помочиться. Этим я занялся незамедлительно. Обретя счастье освобождения мочевого пузыря, я снова юркнул под одеяло и стал входить в новый день. Слава Богу, окна моей квартиры выходят на север, и утреннее солнце не раскаляет всё её содержимое до невозможности, включая моё бренное тело. Голова не болела, во рту кошки не гуляли и не безобразничали, всё тело чувствовало себя вполне бодро и уверенно. Но душу обволокло какое-то мерзенькое ощущение. Такое ощущение часто преследует утром после буйной попойки с разными безобразиями, когда ты не можешь в деталях вспомнить вечер, но тебя одолевает сомнение, что вчера, с пьяных глаз, ты потерял контроль над собой и наделал всяческих глупостей и непристойностей, после которых твои друзья ещё долго будут рассказывать, хохоча, о твоих «подвигах». Но тело уверенно заявило, что попойки не было. Я включил мозги, и ко мне стало возвращаться осознание прошедшего дня. Начали всплывать картинки моей паники в офисе, траха с Роминой, улицы Палермо и мерзкие, но чертовски симпатичные и сексуальные китаянки, их руки и наконец, апофеоз вчерашнего дня: я обкончаный посреди толпы юных китаянок, и бредущий по улице с высоко поднятой головой. Захотелось исчезнуть или хотя бы напиться. Мне стало гадко и противно….